КАК КПСС ПРЕДАВАЛА СОВЕТСКУЮ ВЛАСТЬ?
08-01-2013

I

 

Советская власть могла функционировать только в условиях партийного руководства советами. Советская система была построена на особом советском разделении властей и балансе сил. Вся полнота партийно-политической власти в стране была у КПСС. Она принимала стратегически важные для страны решения, она контролировала ключевые сферы в управлении и жизни государства, т.е. кадры и идеологию. Руководящая роль партии проявлялась в том числе и в регулировании состава советов. Действительно более демократических органов власти по своему составу, нежели в СССР, в мире и так не существовало: партия строго следила за тем, чтобы представительство различных классов, групп, национальностей и т.п. было пропорциональным и отвечало формуле «общенародного государства». Выборы обеспечивали в Советах всех уровней необходимое для статистики число депутатских мандатов для рабочих, колхозников, женщин, молодежи, беспартийных и т.д. 

Партия осуществляла политический контроль и политическое руководство, но при этом партийный чиновник не имел в своем распоряжении реальных материальных ценностей общества, он ничем не владел и фактически ничем конкретным не распоряжался. Советы, в первую очередь их исполнительные органы, от имени государства владели собственностью, имели реальную возможность распределения материальных ценностей. Поэтому главной проблемой в этой цепочке становилось разграничение полномочий между партийными и советскими органами. Проблемы разделения функций между партийными и советскими органами всегда находились в центре внимания правящей партии. Поэтому, когда в своем докладе на XIX Всесоюзной партийной конференции, проходившей летом 1988 г., М.С.Горбачев обозначил курс на «распределение властных полномочий между партией и государством», а также «необходимость реорганизации руководства местными делами на принципах самоуправления, самофинансирования и самообеспечения» мало кто заметил совершаемую подмену в связке «партия – советы». Просто их поменяли местами. В оборот запускался лозунг Великой Октябрьской социалистической революции «Вся власть Советам!» Бывший член горбачевского Политбюро В.И.Воротников вспоминал как М.С.Горбачев обосновывал эту идею на заседании Политбюро в июне 1986 г. На вопрос: должна ли партия «делегировать определенную долю своих прав Советам?» Горбачев ответил: «Да не долю. А все».


Однако на самом деле никакого возвращения к советам в той форме, в какой они рождались как власть в далеком 1917 г., не планировалось. Обращение с лозунгом «Вся власть советам!» в период перестройки было довольно вольным. Не учитывалось, что характер советской власти и отношение к ней самой партии большевиков и лично В.И.Ленина проделывало серьезную эволюцию и различалось на разных этапах политической борьбы. Под лозунгом «Вся власть советам!» большевики пришли к власти, но когда в 1920 – 1921 гг. их противники подняли на щит лозунг «Вся власть Советам, а не партиям!», В.И.Ленин назвал это контрреволюцией, расчищающей дорогу перед белогвардейщиной. Он понимал, что превращение советов в общенациональные, общедемократические органы – это хоть еще не парламентаризация советов, но – через возрождение «учредиловки» – промежуточный этап к полному их разгрому, реставрации буржуазных порядков и формирования классического буржуазного парламента.

Появление на многочисленных митингах в 1988—1989 гг. лозунгов «демократической контрреволюции» образца начала 1920-х гг. и публикаций о разогнанном большевиками в 1918 г. Учредительном собрании, говорило о том, что именно по такому сценарию и планировалось реформирование, читай, ликвидация советской власти. Сначала КПСС взяла на вооружение отрицание классового характера социалистического государства. «Теперь свободой начинает пользоваться не расплывчатое «большинство народа», а каждый человек в отдельности», – писал главный теоретический журнал партии. Для этого «правление людей» должно быть заменено «правлением закона». Как будто законы не люди составляют, и составляются они не для того, чтобы, ущемляя свободу одних, давать свободу другим.

Но своим острием эта идея была направлена против КПСС как правящей партии, ибо позволяла усомниться в законности ее статуса. Ведь большевистская партия пришла к власти в 1917 г. не совсем законным, т.е не соответствующим законам того времени, путем. И хотя для законодательной отмены 6 статьи Конституции СССР, закреплявшей «руководящую и направляющую силу советского общества» за КПСС, потребовалось еще какое-то время, идейное и юридическое обоснование под нее было подведено еще в начале 1988 г., то есть даже до XIX партийной конференции. По свидетельству помощника генсека А.Черняева, на встрече с секретарями обкомов 11 апреля 1988 г. Горбачев во всеуслышание заявил, что партия «не демократическим путем присвоило себе нынешнее положение». «Весь мир нас критикует за то, что у нас партия управляет страной вопреки закону».

Таким образом, для КПСС замаячила перспектива обращения в заурядную парламентскую партию, которую сегодня и воплощает ее преемница КПРФ. Но прежде должна была произойти парламентаризация советов. Руководство партии не понимало, что советы и парламент – институты двух противоположных систем. Советы – демократическая организация трудящихся, парламенты до сих пор везде сплошь буржуазные, Советы не признавали классическое, принятое в президентско – парламентской структуре разделение властей, а только руководящую роль коммунистической партии, проводившей через них свою партийную политику, и, наконец, в отличие от постоянно работающего парламента, советы – непрофессиональные органы власти. Нигде и никогда рабочий класс особо не демонстрировал способность конкурировать во время парламентских выборов «на равных» с профессиональными политиками или управленцами и, в особенности, с предпринимателями, да и готовностью поменять рабочую профессию на костюм парламентского политика тоже не отличался. Зато оказался способным в классовых боях с буржуазией в начале ХХ века создать свои демократические органы политического представительства, ставшие зачатками будущей советской власти. В годы перестройки под лозунгом «Вся власть Советам!» много говорили о парламентских традициях, но мало о пролетарской природе советской власти.

Все говорило о том, что официальное партийное обществоведение фальсифицировало ленинские характеристики советской власти. В печати появлялись «доказательства», что для Ленина Советы были вовсе не формой государства диктатуры пролетариата, и даже вообще не государством, а «полугосударством», некой «ассоциацией трудящихся», «органами самоуправления народа» и т.п. Для отрицания советского государства как диктатуры класса использовали даже марксистскую идею об «отмирании государства». Но в нее было бы очень трудно вписать и идею «правового государства», и «разделения властей» и «парламентаризма». И тогда на помощь была призвана идея «больше демократии».

Демократия была понята как «демократия вообще», как некий идеал, одна из «общечеловеческих ценностей». К руководству КПСС пришли люди, словно бы не знавшие марксистское положение о социальной обусловленности демократии и ее классовой окрашенности. Каждый класс общества, каждая социальная группа привносит в общественное движение свои интересы и социальную ограниченность, обусловленные объективным положением в социальной структуре общества. Значит, политика демократизации могла означать или легализацию всех форм демократии, отражающих весь спектр социальных групп и интересов, представленных в обществе, или развитие одних форм за счет ограничения и подавления других. Последнее обстоятельство в классическом марксизме выражалось в формуле «классовая демократия = диктатура класса». А потому демократизация могла мыслиться как процесс, в котором сталкиваются, противоборствуют, примиряются, и, в конечном итоге, навязывают свою власть («диктатуру») одни классы другим, интересы одних классов оказываются господствующими над интересами других классов, а, следовательно, одна демократия побеждает и вытесняет другую классовую демократию.

Однако от характеристики существовавшего в СССР политического строя как «диктатуры пролетариата» КПСС отказалась еще на XXII съезде партии. Поэтому М.Горбачев и его окружение при поддержке партии начинали демократизацию не с целью раскрытия и развертывания какой-то одной классовой формы демократии, и уж тем более не ради того, чтобы одна из них установила свою «монополию власти». Демократия была понята именно в «широком» смысле («развитие демократии до конца»), как способ «включить народ в политику», что по их представлению и являлось проявлением самой сущности социализма («соединение социализма и демократии»), отвергнутой будто на определенном этапе развития советского общества (в вопросе, когда это случилось, допускался плюрализм мнений, который в итоге привел к утверждению, что марксистский коммунизм вообще несовместим с демократией).

Нам нечего бояться растущей политической и социальной активности масс, – убеждал Горбачев партию. Почему? Во-первых, это само по себе уже есть показатель социалистичности. Во-вторых, «наш народ, выступая за … перемены, твердо высказался: только в рамках и в соответствии с ценностями социализма». В-третьих, «в условиях прочного единства общества, колоссального авторитета КПСС, широкого влияния марксистской идеологии не стоит бояться многообразия проявления мнений, стремлений, интересов…». В четвертых, «отдельные всплески демагогии не определяют настроения в обществе». В-пятых, Ленину пришлось строить социализм с «тем человеческим материалом, который достался в наследство от капитализма. А ведь мы ведем перестройку с людьми, выросшими при социализме». А потому недопустимо «через 70 лет пугать нас потомками нэпманов, троцкистов, данов».

По сути это был разрыв с классическим марксизмом, отказ видеть и признавать различия между разными группами трудящихся и нетрудящихся, абсолютизация общедемократического движения масс без учета социальных различий и противоречивости их интересов. «Самый верный путь, – говорил М.С.Горбачев на встрече с рабочими Ижорского завода в Ленинграде, – это путь, по которому мы идем через включение народа во все общественные процессы». Направленность этих процессов, цели активности разных социальных групп отходили на второй план, классовая линия затушевывалась общедемократическими лозунгами, оказывалась важной «социальная активность» как таковая, сама по себе.

Между социализмом и общедемократическим по своей сути движением народных масс был поставлен знак равенства. Если до перестройки пусть и формально провозглашалась «главенствующая роль» рабочего класса среди других социальных групп советского общества, то в годы перестройки, его сначала уравняли с другими слоями и классами, а затем, по мере заполнения органов власти представителями иных социальных слоев, он был фактически вытеснен из политической жизни страны.

Не последнюю роль в этом сыграло официальное обществоведение. «В условиях прочного единства общества, колоссального авторитета КПСС, широкого влияния марксистско-ленинской идеологии не стоит бояться многообразия мнений, стремлений, интересов, – советовал директор института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС Г.Смирнов в начале 1988 г., – ведь в этом мы как раз и должны видеть различные формы возрастания активности… Она бывает часто неудобная, неприятная, ошибочная, и с этим нельзя не считаться, но сам факт наличия активности и роста ее гораздо важнее».

Таким образом, теоретическая мысль партии отказывалась от анализа «неудобных, неприятных, ошибочных» форм активности. Активность бывших и нынешних фашистов на территории бывшего Советского Союза сегодня – это тоже следствие такого отказа.

Адресуясь к своим критикам, пытавшимся указать М.С. Горбачеву на объективно идущие в обществе процессы идейного и социального размежевания, он вполне в анархистском духе возмущался: «Вот, оказывается, откуда идет угроза социализму – от растущей политической и социальной активности масс! Нет, не социализму она угрожает, а чиновничеству, бюрократизму, тем, кто узурпировал то, что принадлежит народу, и кто забыл об интересах народа, забыл о том, что он поставлен для того, чтобы служить интересам народа, а не для того, чтобы удовлетворять свои личные амбиции и притязания. Вот кому угрожает растущая активность народа».

Таким образом, на волне антибюрократических настроений в партии и обществе произошла подмена марксистского взгляда на демократическое движение основных классов общества анархистским, противопоставляющим «народ и власть», подводящим теоретическое обоснование разгрому всего управленческого аппарата. «Демократия – это власть народа. Значит, народ должен иметь власть над государством», – заявлял, к примеру, публично один из сотрудников идеологического отдела ЦК КПСС.

Такого рода анархистские установки, шедшие из недр самого идеологического аппарата, подпитывались настроениями «снизу». В своих мемуарах М.Горбачев рассказывает случай из своей поездки по Красноярскому краю в сентябре 1988 г. Когда во время одной из встреч он рассказал о письме, присланном ему одним рабочим, в котором содержался призыв открыть «огонь по штабам», послышались голоса: «Правильно!». Показательно, что этот анархистский лозунг шел от рабочих. Если бы не установка о «морально-политическом единстве советского народа», которое никак нельзя было подвергать сомнению, в партийном руководстве должны были задуматься, откуда спустя 70 лет полного и безраздельного господства марксистской идеологии у рабочих проявляется мелкобуржуазное анархистское сознание. Больше всего Горбачев в то время боялся «наломать дров». «Мы ведем перестройку и отвечаем за то, чтобы не расколоть страну на враждующие лагери, не сталкивать людей лбами», – отвечал он на подобные идеи.

Отказ видеть за «отдельными всплесками демагогии» объективные процессы социальной, политической и идеологической дифференциации общества, вера М.С.Горбачева в то, что «наш строй, наш выбор впитались в нас» настолько, что «этого мы сами даже не замечаем», неминуемо вели к самоуспокоенности и равнодушию в стабильное для правящей партии время, к разложению партии, раздираемой внутренними противоречиями, – в кризисный период. Пройдет совсем немного времени, и уже сам Горбачев инициирует масштабный разгром управленческого аппарата, обвиненного им в саботаже. «Торможение шло в основном через аппарат — партийный, государственный, хозяйственный, – пишет М.Горбачев в мемуарах. – А что такое аппарат — там ведь беспартийных было раз-два и обчелся. Покусившись на доселе незыблемые устои 18-миллионной рати чиновников, начав ее сокращение, я понимал, какой муравейник разворошил. Знал, что пощады от них не будет. В борьбе с командно-административным режимом я рассчитывал на активность людей».

Уверенность в том, что «наш строй впитался в нас» покоилась на коренной ошибке, что все советские граждане одинаково представляют себе социализм, т.е. что социалистично, а что нет. В своих мемуарах М.Горбачев признается: «Нам действительно казалось, что беды страны никак не связаны с проявлением каких-то внутренних закономерностей системы». Все недостатки и причины, как тогда говорили, застойных явлений, связывались исключительно с явлениями субъективного порядка, как-то консерватизм, слабоволие, некомпетентность, эгоизм и т.п. Изначально Горбачев не верил в возможность оппозиции его курсу. Поэтому долгое время он был убежден, что оппозиция – это «люди, которые не могут включиться в перестройку». Просто надо их «включить в эти процессы» и, как он говорил на Политбюро в марте 1988 г., «все переварится, переплавится в котле демократических процессов». То, что «люди» могут иметь определенное классовое положение и соответствующие ему интересы, что эти объективные интересы могут не совпадать с интересами других по классовому положению «людей» Горбачеву, как, впрочем, и партии было невдомек. Вплоть до распада СССР и своей отставки Горбачев верил, что сможет «продвигать реформы не путем насилия одной части общества над другой, а путем консенсуса. На худой конец, приемлемого для основных политических и социальных сил компромисса».

Для обоснования лозунга «Больше демократии! Больше социализма!» была использована ленинская идея о социализме как «живом творчестве масс». «Лозунг был провозглашен революцией 1917 года. А по-настоящему осваивать его смысл и значимость мы начинаем только сейчас – через демократизацию и гласность, через включение человека, личности, таланта в общественное творчество», – говорил Горбачев в интервью журналу «Тайм” (США) в мае 1990 г. Разница между Горбачевым и Лениным в этом вопросе заключается в том, что последний анализировал действия народных масс с классовых позиций, зная и активно используя в интересах опять же определенного класса специфические особенности, сильные и слабые стороны каждого участника движения, даже если речь шла об участии «народа» в верноподданнических царизму демонстрациях или в еврейских погромах.

Это тоже «общественное творчество», на которое окружение Горбачева сознательно или бессознательно не хотело обращать внимание. Ведь тогда следовало бы признать, что «демократии ВООБЩЕ» не существует. Если Ленин в свое время призывал «выкинуть общедемократическое знамя», чтобы объединить вокруг партии все слои и элементы, способные бороться с царизмом, с остатками феодализма, то во время перестройки лозунг демократизации означал выход на арену истории сил, противостоящих существующему строю. А такой силой в это время объективно мог быть только зарождавшийся в недрах системы капитал.

Для обоснования действительного замысла политической реформы была призвана в помощь и анархическая идея о самоуправленческом обществе. Суть ее – в чрезмерном выпячивании дихотомии «государство – общество», которые находятся будто бы всегда во враждебных отношениях независимо от классовой структуры последнего. Социалистическое «гражданское общество» в анархистском духе представлялось некой ассоциацией граждан, коллективов, территориальных общностей, которая «поставит на место государство и всю политическую надстройку». Общество поэтому нуждается в освобождении от государственного регулирования деятельности различных сфер общественной жизни. Доказывалось, что «социализм в преимущественно государственной форме исчерпал свои возможности» и надо ставить вопрос «об обратном поглощении государственной власти обществом».

Для этого предлагалось снимать всяческие ограничения и поощрять различные формы самоорганизации и самодеятельности населения в сфере экономики, культуры и пр., а неизбежное при этом углубление социального неравенства объявлялось благотворным и справедливым. Первичной формой самоорганизации общества объявлялись исходя из духа и буквы Закона СССР «О государственном предприятии» трудовые коллективы, а то и территориальные сообщества. В перестроечных пропагандистских и теоретических материалах высказывалась и обсуждалась старая (разгромленная партией еще при В.И.Ленине) идея превращения Советов трудовых коллективов в первичное звено Советской власти. Некоторые приближенные к руководству партии обществоведы, как, например, Ф.М.Бурлацкий, даже делали расчеты того, сколько функций должно передать государство «гражданскому обществу».

Схема выглядела очень удобной, ибо позволяла настраивать общество против существующего государства, а с другой стороны, затушевывать противоречивые интересы различных социальных групп этого общества, стремящихся им, государством, «овладеть». Активно использовались и социал-демократические идеи о том, что в рамках политической системы общества должны согласовываться и приходить к определенному единству различные социальные интересы. При этом их классовая противоположность, а то и непримиримость игнорировалась и всячески затушевывалась.

В тех условиях эти идеи помогали институционализироваться в рамках существующей политической системы силам, интересы которых она в принципе отвергала как несистемные, но до определенной степени (в силу своей демократичности) могла их интегрировать. В свою очередь эти силы, внедрившись в нее, могли до определенного момента приспосабливать ее к своим интересам. Пока эта система помогала им легализоваться и начать развиваться, они готовы были ее поддерживать, при этом постоянно ее подталкивая к дальнейшим преобразованиям. Но поскольку, опять же в силу своей демократичности, она была открыта всем, а значит, противоположным интересам, она тормозила идущие процессы размежевания и борьбы, постоянно идя на уступки тем или иным силам. Эти повороты власти зависели от степени активности и самоорганизации разных сил, и потому борьба могла идти какое-то время с переменным успехом. 

 

II
 
По замыслу «прорабов перестройки», не хотевших возвращения к «узкоклассовому» подходу, Советы должны были стать общенациональными представительными учреждениями, избираемыми в территориальных избирательных округах. Об этом свидетельствовал утвержденный в 1988 г. проект политической реформы. Была избрана формула «Советы + Съезд народных депутатов», что по сути своей означало сочетание советской формы власти с учредительным представительным учреждением, избираемым на основе свободных, прямых, альтернативных выборов по мажоритарному принципу. Советы помимо того, что были демократическими органами власти трудящихся масс, в отличие от буржуазного парламентаризма осуществляли свою деятельность на непрофессиональной основе (народный депутат не получал зарплату). Следовательно, в условиях выборов, они были незащищены от проникновения случайных, некомпетентных и даже чуждых социализму элементов. Этот объективный недостаток всех представительных институтов компенсируется в буржуазном обществе кадровыми политическими партиями и исполнительным аппаратом. В условиях социалистического строительства – руководящей ролью коммунистической партии. В период перестройки разгром партийных кадров продолжался вплоть до последнего дня существования КПСС. «Генеральный курс» развития страны может обеспечить правящая партия. Выборные органы власти именно в силу широкой представительности, и, следовательно, демократичности, такую функцию выполнить не могут. Фактически переизбыток демократичности – это становление некомпетентности. Представительный характер этих органов предполагает ту или иную степень социальной неоднородности депутатского корпуса, а значит, борьбу и согласование разных, противоречивых, а то и противоположных интересов. Чем больше количественно этот орган и качественно разнороден, тем менее управляем. А значит, объективно возрастает роль профессиональных исполнительных органов, т.е. той самой демонизированной перестройщиками «командно-административной системы”, а на самом деле обычного административно-распорядительного аппарата, без которого не обходится ни одно современное общество, не обойдется и социалистическое государство на этапе перехода от капитализма к коммунизму. Суть дела лишь в том, кто реально владеет этим управленческим аппаратом, чьим интересам он поставлен на службу, насколько профессионально он проводит политику тех или иных классов общества.Если марксизм провозглашает право возведенной в закон волей экономически господствующего класса, авторы и идеологи перестройки на место воли класса пытались поставить волю функционера, чиновника, то есть простого исполнителя, профессионального управленца. На фоне изначально непрофессиональных представительных органов это усугубляло тенденцию депрофессионализации всей системы власти и управления, что можно тоже считать одной из причин краха советской политической системы.Такого рода органы власти, подобные Съезду народных депутатов СССР, никогда в истории долго не существовали. Обычно их функции сводились к учредительным. Да и в проектах реформаторов этот орган рассматривался только на переходный период. «У съезда есть задача-минимум и задача-максимум, – считал один из активных деятелей перестройки Г.Попов. – Задача-минимум: стать фактором мощного давления (и контроля) за реализуемым ныне аппаратным вариантом перестройки. А программа-максимум: стать исходным пунктом перехода к демократическому варианту перестройки, когда ее главным действующим лицом становится народ, который будет задавать аппарату и установки и темп перестройки. Как бы ни был важен съезд – запомним, это только этап». В своих мемуарах М.Горбачев прямо говорит о цели создаваемой структуры власти: «Речь шла о своего рода учредительном собрании, призванном создать новый государственный порядок».

Одновременно внутри самих Советов внедрялись принципы разделения властей на законодательную и исполнительную: создавался пост председателя совета, а члены исполнительных органов не могли становиться депутатами. После введения института Президента СССР марте 1990 г. в партийных документах появилось даже понятие – «президентская республика советского типа». Верховный Совет СССР становился отчасти профессиональным органом: во-первых, постоянно действующим, а, во-вторых, с возможной ежегодной ротацией до 20% депутатов.

Дискуссии возникли по вопросу о возможности избрания на пост председателя совета первых секретарей партийных комитетов. Поначалу именно так выглядела схема преобразований. Так, в ходе первых сессий Советов республик, краев и областей в 1990 г. их председателями были избраны 52 первых секретаря соответствующих партийных комитетов. Горбачев готовил эту схему и под себя: по свидетельству А.Черняева, уже в январе 1988 г. Горбачев говорил ему о своем намерении стать «президентом-генсеком».

Горбачеву было важно, чтобы первые секретари избирались как бы «всенародно», что позволяло работоспособные партийные кадры оторвать от партийных комитетов, противопоставить их этим аппаратам. Ведь первому секретарю в таком случае приходилось бы разрываться между партийной работой и руководством в весьма неоднородном по своему составу и политически представительном органе. Как отмечалось в одном перестроечном издании, «мандат партийного руководителя, который ему вручают коммунисты, каждый раз как бы проверяется и подтверждается представителями народа на всех ступенях системы Советов».

Но в таком случае ему бы приходилось постоянно делать выбор между необходимостью согласования, поиска компромиссов среди депутатов и проведением четкой партийной линии в нем. Фактически партийный лидер оказывался под влиянием беспартийной массы, ибо в условиях внутрипартийной борьбы формальная принадлежность депутатов к партии уже не играла бы особой роли. Тем более переданная Советам вся полнота власти уже не мешала им избрать председателем совета не коммуниста или вообще ликвидировать этот пост. Результат был один и тот же: отлучение партии от руководства советской властью.

Итальянский исследователь Д.Кьеза так передает настроение, которое волновало тогда многих партийных работников: «Если бы первый секретарь партийной организации был забаллотирован на всеобщих выборах? Тогда речь шла бы о недоверии граждан представителю партии, который уже по определению осуществляет руководящую и направляющую роль в обществе. И возник бы вопрос о целесообразности его пребывания на посту главы партийной организации. Таким образом… принцип совмещения постов может поставить кадры партаппарата в трудное положение испытуемых, о котором избиратели имеют полное право судить».

В своих воспоминаниях бывший руководитель московской парторганизации Ю. А. Прокофьев размышляет по поводу дискуссии вокруг совмещения должностей руководителей парторганизаций и советов: «Возник вопрос: а где же тогда демократия? А если население не изберет партийного руководителя в Советы? На что Горбачев ответил: «Тогда из коммунистов — членов Советов должен избираться секретарь горкома или райкома». Получалось, что партия должна идти за Советами!

…Зачем Горбачеву это было нужно, до сих пор остается непонятным. Думаю, он, как предусмотрительный политик, таким образом нейтрализовал оппозицию из секретарей областных и краевых комитетов партии, которые фактически лишались властных полномочий в своих регионах, заверив их, что они обязательно будут избраны председателями Советов.

Но когда в 1989 году прошли первые выборы и значительная часть секретарей партийных комитетов вообще не попала в состав выборных органов, Горбачев выступил с другим тезисом: «Народ сам знает, кого избирать, и провалились те люди, которые этого заслужили».

Вопрос о совмещении постов руководителей советских органов и партийных комитетов отпал сам собой после отмена 6-ой статьи Конституции. Инициативу в частности проявил и Председатель Верховного Совета СССР А. И. Лукьянов: «Естественно, что загрузка большой государственной работой, причем работой с депутатами различной политической ориентации, поставила передо мной вопрос о возможности оставаться в составе руководящих партийных органов, – пишет он в своих мемуарах. – Поэтому, когда в июле 1990 года XXVIII съездом КПСС я был снова избран членом Центрального Комитета партии, мы с Н.И. Рыжковым поставили перед первым, после съезда, Пленумом ЦК вопрос о нецелесообразности избирать нас в состав Политбюро. Пленум поддержал это мнение. Изменение статьи 6 Конституции СССР о новой роли Коммунистической партии с необходимостью предопределило этот наш шаг».

При оценке результатов выборов высшее политическое руководство страны абсолютизировало то обстоятельство, что среди избранных депутатов большинство составляли коммунисты. Это породило иллюзию успеха и упрочения положения партии как правящей. «Итоги выборов подтвердили приверженность нашего народа делу перестройки, подтвердили поддержку политики партии, направленной на перестройку. Об этом говорят и, так сказать, формальные итоги выборов, в том числе тот факт, что коммунистов среди кандидатов в депутаты и среди избранных народных депутатов оказалось значительно больше, чем на предыдущих выборах», – отмечал член Политбюро ЦК КПСС В. А. Медведев.

Однако выборы продемонстрировали и оборотную сторону медали: падение партийной дисциплины, как в общем, так и вследствие противостояния кандидатов друг другу во время предвыборной кампании. С мест поступали сигналы о разобщенности действий партийных организаций, замыкавшихся на узкотерриториальных интересах в пределах избирательного округа. Победившие кандидаты сразу стали противопоставлять себя партийному аппарату, отвергать попытки проинструктировать их в республиканских ЦК и обкомах партии. Партийная фракция КПСС среди народных депутатов так и не была создана. Даже среди народных депутатов СССР, избранных от КПСС на Пленуме ЦК партии, треть не вошло в депутатскую группу коммунистов.

Впрочем, судя по воспоминаниям М. Горбачева, ее первоначально и не стремились создавать. Предполагалось, что деятельность народных депутатов-коммунистов не должна сводиться к проведению линии ЦК и Политбюро. В своих мемуарах бывший руководитель московской парторганизации Ю. А. Прокофьев вспоминал о разговоре с членом Политбюро ЦК Зайковым накануне выборов народных депутатов СССР. «Не могу понять, – говорил Прокофьев. – Раньше все вопросы решал ЦК партии: готовил предложения, проекты законов, а Верховный Совет только их рассматривал, одобрял или не одобрял. Теперь Верховный Совет будет работать на постоянной основе, а ЦК — нет. Значит, депутаты Верховного Совета станут разрабатывать проекты законодательных актов, выносить их на съезды народных избранников. Как сложатся взаимоотношения между ЦК и Верховным Советом?» Зайков отвечал, что на Политбюро это не обсуждалось. А Горбачев очень нервно реагировал на такие вопросы.

Только в 1991 г. начали предприниматься попытки по объединению остававшихся еще на тот момент в партии депутатов в партийные группы (фракции коммунистов) в советах народных депутатов. Так, рассматривая вопрос о кадрах советов 10 апреля 1991 г., Секретариат ЦК КПСС предлагал покончить с практикой, когда кандидаты-коммунисты соперничают друг с другом на выборах, поддерживать общими усилиями парторганизаций одного кандидата, переходить к утверждению парламентской дисциплины для членов КПСС «при голосовании важных вопросов», рассматривать парламентскую деятельность как часть партийной работы.

Особенностью советов в период перестройки стало то обстоятельство, что, имея абсолютное большинство в них, компартия стремительно утрачивала контроль над ними. Между ними и партией начинается политическое противостояние. Происходит открытое политическое и социальное расслоение коммунистов и депутатов, причем, судя по тому, что советы чуть дольше пережили партию, расслоение и противоборство в последней шло более быстрыми темпами.

В КПСС, как в свое время (слишком поздно) стало понятно реформаторам, была не одна партия. Партия недооценила мощное антикоммунистическое крыло в своих рядах. Так помощник М. Горбачева А. Черняев признавался: «Я жил все-таки в основном по законам российской интеллигенции. Никогда у меня не было ненависти к «белогвардейщине», никогда я никого, включая Троцкого, не считал «врагом народа», никогда не восхищался Сталиным и всегда фиксировал для себя его духовное убожество, никогда не исповедовал официальный, т.е. сталинский марксизм-ленинизм».

Партии самой предстояло пройти процесс размежевания, покуда из нее не выделились силы, способные заменить ее в качестве правящей партии. КПСС по большому счету, на определенном этапе перестала рассматриваться реформаторами правящей (вопреки всему, что объявлялось публично). М. Горбачев говорил: «Даже если мы сумеем завоевать на выборах большинство — а мы можем и должны действовать, чтобы завоевать большинство и сохранить свое положение правящей партии, — даже в этом случае целесообразно идти на сотрудничество с беспартийными депутатами, представителями других, признанных по закону политических течений, искренне озабоченных судьбой страны. Покончить с сектантскими настроениями, навсегда вытравить их из сознания партработников и всех коммунистов».

Партии предлагалось идти на поводу у беспартийного избирателя, в условиях альтернативности делать ставку на наиболее популярных у избирателей кандидатов, на тех, кто имеет большую вероятность получить их поддержку. Партийность (понимаемая не формально, с точки зрения принадлежности к партии) кандидата при этом всячески затушевывалась ссылками на «честность», «конструктивность» предпочтительного кандидата. Достаточно было «оказаться на виду», проявляя ту или иную форму активности, продемонстрировать «активную жизненную позицию», чтобы уже претендовать на поддержку партийными органами. «Смысл избирательных кампаний – выбор действительно лучших, наиболее подготовленных для государственного управления людей, – было записано в постановлении апрельского (1991 г.) объединенного Пленума ЦК и ЦКК КПСС «О работе коммунистов в Советах народных депутатов». – КПСС из этого и исходит, выдвигая своих кандидатов и поддерживая других».

В соответствии с логикой парламентаризации советов следовал отказ от базового принципа их избрания – по производственным единицам, в трудовых коллективах. Понятно, что сам по себе этот принцип автоматически не гарантировал для партии поддержания правящего положения на всех этапах социалистического строительства. Без руководства со стороны партии, регулирующей социально-классовый состав советов и определенное соотношение между партийными и беспартийными депутатами, такие выборы не могли дать партии гарантии на все времена реализовывать свой генеральный курс. Для реализации этого курса, советы должны были быть коммунистическими по духу, а не по численности рабочих и крестьян. Что означало бы научно выверенную линию партийного руководства коммунистическим строительством. Система выборов по производственным единицам обеспечивала представительство пролетариата в выборных органах, но только руководство и контроль партии за их деятельностью могло способствовать реализации общепартийного коммунистически выдержанного курса. Но пораженная сама оппортунизмом и ликвидаторством КПСС сознательно утрачивала свое положение правящей партии, сдавала Советы наступающей мелкобуржуазной стихии.

Правда, после того, как в порядке эксперимента в РСФСР в двух районах Москвы и в некоторых городах других союзных республик были проведены выборы по производственным округам, в Конституцию СССР были внесены изменения. В нее записали выборы не по территориальным, а по избирательным округам, то есть допускались как территориальный, так и производственный принцип выборов. Однако отношение к нему со стороны реформаторской команды оставалось противоречивым. В своих мемуарах Е. Лигачев рассказал, как во время одной встречи с рабочими в Ленинграде М. С. Горбачев высказался в поддержку выборов по производственным округам. И в то же время эта позиция потонула в дискуссиях, развернувшихся в СМИ сразу после этого выступления. «Горбачев больше ни разу публично не высказывался в поддержку ленинградского предложения», – писал Егор Кузьмич.

Таким образом, при выдвижении и избрании в органы власти уже не имели значения ни социальная принадлежность, ни партийность кандидата, ни то, способен он или нет «лучше» других кандидатов провести единую линию партии. Никакой единой линии в это время уже не было, а политика партии складывалась из уступок и компромиссов, фиксирующих только на время определенный этап в борьбе за власть.

При этом, несмотря на всю противоречивость воззрений реформаторов, линия утверждения парламентаризма в общем выдерживалась. Шаг за шагом шел процесс по превращению КПСС в партию парламентского типа. Вопреки пониманию природы советской власти как непарламентской в августе 1990 г. О. Шенин, В. Купцов, Ю. Манаенков, А. Лукьянов направили в ЦК записку, в которой призывали депутатов – членов КПСС в соответствии с решениями XXVIII съезда «определиться в своей позиции» и «поначалу на принципах добровольности» объединиться в партийные группы (фракции коммунистов). По их убеждению «фракционная», то есть наряду с другими «фракциями», деятельность коммунистов поможет обеспечить «положение КПСС как авангардной силы общества и правящей партии».

В отношении тех коммунистов, которые не войдут во фракцию или будут оппонировать ее генеральной линии, авторы записки предлагали применять «меры партийного воздействия». Разработанный проект примерного положения о партийной группе (фракции коммунистов) в Советах следовало направить на места, чтобы внести изменения в регламенты соответствующих Советов народных депутатов, предусматривающие права всех фракций. Возглавлять на постоянной профессиональной основе работу фракции в Верховном Совете должен был один из секретарей ЦК или членов Политбюро. Всю работу предполагалось завершить к 1991 г.

Секретариат ЦК постоянно отслеживал эту работу. Так, в его постановлении от 5 декабря 1990 г. Г. Янаеву совместно с сопредседателями депутатской группы коммунистов Верховного Совета давалось поручение активизировать работу по созданию партийной группы четвертого Съезда народных депутатов СССР.

Так давал о себе знать противоречивый механизм избрания народных избранников: несмотря на подавляющий перевес коммунистов в депутатском корпусе, фрагментация депутатского корпуса только углублялась. Даже депутатские «сотки», избранные от общественных организаций, раздробились, перемешались между собой. Нужно было решать: или взаимодействие партийных органов с депутатами – коммунистами и далее будет происходить стихийно, неорганизованно, от случая к случаю, подчиняясь сиюминутным влияниям и переменам настроений депутатов, или все-таки следует пытаться выстроить более менее стройную и эффективную систему взаимодействия коммунистов-депутатов со своей партией и систему партийного контроля над их деятельностью. Но последнее было бы осуществимо, если бы процесс фрагментации не захватил саму партию.

Поскольку депутаты сталкивались с профессиональными затруднениями при разработке законопроектов, подготовке их к рассмотрению и принятию, постольку такие функции зачастую приходилось брать на себя аппарату ЦК партии. Так, отделы ЦК по рекомендациям ЦК компартий союзных республик и Президиумов Верховного Совета Союзных республик вырабатывали предложения по составу депутатов, рекомендуемых для избрания в Верховный Совет СССР, при необходимости проводили индивидуальные беседы с коммунистами, участие которых в работе Верховного Совета целесообразно было бы сохранить. Известно, что на четвертый съезд народных депутатов СССР планировалось пригласить членов ЦК, первых секретарей ЦК союзных республик, краевых, областных комитетов, не являвшихся народными депутатами

Отделы ЦК готовили рекомендации партийным руководителям всех уровней, касающиеся работы с депутатами в период Съездов народных депутатов. Периодически председатель Верховного совета СССР А. Лукьянов присылал в ЦК сообщения, отчеты или иные документы, касающиеся разных вопросов деятельности депутатов. Известно, что отделы ЦК готовили группы выступающих депутатов по соответствующим вопросам повестки на сессиях Верховного Совета СССР, разъяснения и материалы для народных депутатов по вопросам, вносимым на рассмотрение сессий, по проектам законов. По всей видимости, по мере того, как менялась структура аппарата ЦК, проблемы партийной дисциплины и координации деятельности депутатов-коммунистов снова обострялись. Поэтому на одном из партийных собраний депутатов Верховного Совета СССР в мае 1991г. обсуждалась идея выработки к следующим выборам закона о выборах по партийным спискам.

Мы располагаем постановлением совместного партийного собрания депутатской группы коммунистов Верховного Совета СССР и партийной организации Верховного Совета СССР от 27 мая 1991 г. по итогам апрельского (1991 г.) пленума ЦК и ЦКК КПСС. Предлагалось создать в ЦК творческие группы по разработке предложений к законопроектам. Появление такого пункта в постановлении свидетельствует о профессиональных трудностях депутатов – коммунистов, неэффективном взаимодействии с ЦК в законотворческой деятельности. Само появление такого пункта на третьем году деятельности советского парламента доказывает полную утрату КПСС роли правящей партии и независимое от решений центральных партийных органов функционирование Верховного Совета. И в то же время демонстрировало острую потребность последнего в системе научного обеспечения законотворческой деятельности. Эту работу по инерции какое-то время мог выполнять работающий на профессиональной основе аппарат партии.

Хотя разработка законопроектов и перемещается в комитеты Верховного Совета, по всей видимости, депутатов-коммунистов этот факт не удовлетворяет, и они не хотели терять связь с партийными органами. Далее в рассматриваемом нами постановлении партийного собрания депутатов говорится: «партбюро партийной организации Верховного Совета совместно с сопредседателями депутатской группы коммунистов и координаторами по комитетам и комиссиям образовать партийные группы в комитетах и комиссиях Верховного Совета, избрать координаторов территориальных групп по союзным и автономным республикам для организации работы с депутатами-коммунистами».

Таким образом, только в последние месяцы существования КПСС более-менее вырисовывались контуры системы взаимоотношении партии и парламента через структуру: депутатская группа коммунистов – партийная организация Верховного Совета – партийные группы в комитетах и комиссиях – территориальные группы по союзным и автономным республикам.

В сентябре 1990 г. В. Фалин предложил обратиться к опыту стран, «где парламентско-политические структуры достаточно опробованы временем, где партийные фракции не просто исполняют волю соответствующих партийных инстанций, но, как правило, сами активно формируют партийную политику». В. Фалин предложил создать третий центральный (после съезда и ЦК) орган партии, «который помогал бы превращать политику КПСС в государственную политику». По мнению В. Фалина, «ни один сколько-нибудь важный вопрос (проект) не должен выноситься на пленум без предварительного проговора руководства партии с депутатами-коммунистами». На этих предложениях заместитель генерального секретаря В. Ивашко после того, как М. Горбачев переадресовал ему письмо В. Фалина, оставил резолюцию: «По ряду параметров предложения тов. Фалина уже реализованы, по другим находятся в работе».

Таким образом, В. Фалин выступил за наделение депутатов-коммунистов правом голоса на Пленумах ЦК. Правда, он говорил лишь о «проговоре», а, следовательно, право конечного решения он, судя по всему, оставлял все-таки за ЦК, а не за партийной фракцией. Но так было недалеко до положения, при котором вся деятельность партии подчиняется нуждам фракционной работы в парламенте. Надо иметь в виду, что депутаты, особенно работающие на постоянной основе, получают в свое распоряжение немалые политические, финансовые и организационные ресурсы. Это может быть высокая зарплата, штат помощников, транспорт, связь, доступ к СМИ. В условиях многопартийности для партий важной проблемой становятся источники финансирования. Поэтому партии объективно приходится более активно бороться за места в парламенте, что может дать приток в партию новых людей, а за ними и денег. Депутаты могут придти к выводу, о том что, раз партийные организации зачастую кадрово, организационно, финансово зависимы от фракций, то фракция важнее партийной организации, законодательная деятельность важнее партийной работы, план работы над законопроектами важнее общепартийной программы, регламент работы парламента важнее устава партии.

Партия начинает рассматриваться как лифт для карьеристов, а то и просто случайных людей, что порождает склонность к соглашательству (а парламентская работа предполагает постоянный поиск компромиссов, доходящий до политического, а то и коммерческого торга), к снижению требований к партийному поведению кандидата и депутата, одним словом, противопоставляет фракцию партии. В. И. Ленин, как известно, требовал тройного контроля над парламентариями: это, «во-первых, общепартийный контроль над всеми членами партии; во-вторых, особый контроль тех местных организаций, которые должны выставить кандидатов в парламент; в третьих специальный контроль ЦК партии, который стоя выше местных влияний и местных особенностей, должен заботиться о выставлении лишь таких кандидатов в парламент, которые удовлетворяют общепартийным и общеполитическим требованиям».

Таким образом, шаг за шагом шел процесс парламентаризации КПСС, с одной стороны, превращения Советов из органов, представляющих «единый блок трудящихся и коммунистов», в многопартийный парламент, с другой стороны. Начавшись в СССР по инициативе КПСС, эти процессы продолжились уже после их крушения.

Решающий шаг по превращению КПСС в парламентскую партию был сделан 3 июня 1991 г., когда Политбюро ЦК КПСС приняло постановление «О работе коммунистов в Советах народных депутатов». До полной ликвидации КПСС оставалось меньше трех месяцев. Постановление Политбюро ЦК КПСС 3 июня 1991 г. «О работе коммунистов в Советах народных депутатов» призывало «всемерно способствовать становлению Советов, которые могли бы эффективно осуществлять власть в интересах большинства». Перед партийными организациями ставилась задача овладевать методами парламентской деятельности, рассматривать ее «как одну из важнейших форм реализации политической функции КПСС». Все внимание переключалось на профессионализацию парламентской деятельности партии. Секретарям партийным комитетов, избранным руководителями партийных групп (фракций коммунистов) было предложено сосредоточиться на этой работе как основной. Постоянной общественно-политической комиссии ЦК КПСС рекомендовано переориентировать свою работу в направлении парламентской деятельности и правовой политики. Система идейно-теоретической подготовки для обучения депутатов – членов КПСС и план научно-исследовательских работ научных институтов КПСС подчинялись задачам и проблемам государственного строительства и парламентской деятельности партии.

Вместе с тем отказа от понятия «партия авангардного типа» не произошло. В постановлении объединенного пленума ЦК КПСС и ЦКК КПСС «О работе коммунистов в Советах народных депутатов» от 25 апреля 1991 г. было записано: «Парламентская деятельность должна увязываться и сочетаться организаторской и политической работой в трудовых коллективах, по месту жительства, во всех сферах жизни общества». Однако сосредоточение внимания на парламентской деятельности ни на йоту не сближала и не сближает правящую коммунистическую партию с ее традиционной социальной опорой, скорее, еще сильнее отдаляет от нее, а, значит, расшатывает ее правящее положение. Поскольку выборы проводились по территориальным округам, тенденция дальнейшей парламентаризации советов, особенно в связи с легализацией многопартийности, уже не требовала от партии большой работы в трудовых коллективах. Тем более условия работы партии в них по мере разгосударствления предприятий с каждым годом ухудшались.

Однако пока ячейки партии оставались в трудовых коллективах, у трудящихся еще имелись возможности как-то влиять на политические процессы. Например, отозвать не справившегося депутата проще, если он избирается от коллектива фабрики или завода. Впрочем, право отзыва сохранялось и после переноса выборов на территорию. Однако, как показывали факты, по месту жительства людям было сложнее самоорганизоваться. Это показала и работа созданных при поддержке партийных комитетов во время предвыборной кампании 1989 г. клубов избирателей и тот факт, что, несмотря на разрешение выдвигать кандидатов в народные депутаты группами избирателей, проживающих на определенной территории, основная масса кандидатов была выдвинута именно в трудовых коллективах.

16 июля 1991 г. секретариат ЦК КПСС поддержал рекомендации комиссии ЦК КПСС по обновлению деятельности первичных организаций «О работе партийных организаций по месту жительства населения». Чем было обосновано необходимость такого обновления? Во-первых, изменением структуры производства, развития малых предприятий, кооперативов, распространение надомного труда, безработицы. Во-вторых, развитием различных форм самоуправления на территориях. В-третьих, повышением значимости избирательных кампаний. В четвертых, вытеснением партийных организаций из организаций и учреждений. В-пятых, формированием общественно-политических организаций, сосредоточивших свое внимание на работе по месту жительства. Предлагалось создавать территориальные парторганизации на профессиональной основе, возложить на каждого коммуниста выполнение поручения по месту жительства. В таком же виде создавать первичные организации из членов партии, работающих в кооперативах и занимающихся предпринимательской деятельностью.

Вместе с тем констатировалось, что 15,7 тыс. первичных организаций при домуправлениях и сельсоветах состояли преимущественно из пенсионеров. Поэтому партийным организациям предписывалось даже заниматься оказанием услуг населению – начиная от помощи ветеранам и многодетным семьям и кончая организацией контроля над сферой услуг, дней города, праздников улицы, благотворительных акций.

Однако этим расчетам не было суждено сбыться сначала из-за указа Президента РСФСР Ельцина «О прекращении деятельности организационных структур политических партий и массовых общественных движений в государственных органах, учреждениях и организациях РСФСР», затем – Указа Президента СССР о приостановлении деятельности КПСС, а потом и фактического ее запрета.

Так КПСС не стала ни парламентской партией, ни благотворительной организацией, ни органом социальной защиты населения, ни звеном в структуре менеджмента предприятий, ни даже клубом единомышленников, то есть ничем, чем ей предписывали стать реформаторы. Поэтому финал для партии был закономерен.

«Достаточны было перелистать протоколы Политбюро и Секретариата ЦК того времени, чтобы убедиться, что круг решаемых ими вопросов сузился до минимума, – пишет в мемуарах А. И. Лукьянов. – Партия становилась бездействующей, в значительной мере обезглавленной организацией. Она была неспособна уже противостоять как праволиберальным тенденциям, так и возможным путчистским устремлениям сторонников «жесткой руки».

 

III

 

В КПСС возобладала линия, что партия не должна иметь «монополию на власть, собственность и истину», а делить ее с другими силами, добровольно «отделиться от ряда властных структур».

«Главное состоит в том, что партия, оставаясь правящей, перестает выполнять функции органов власти, действует через Советы, а в самой партии развивается социалистический плюрализм мнений». «Общенародное государство сегодня… осуществляет перераспределение функций политической системы между другими ее институтами».

 

Это можно даже назвать своеобразным страхом перед всей полнотой власти, а, значит, ответственности за проводимую политику, особенно в условиях нарастающего экономического кризиса. Иначе как объяснить странную позицию члена Политбюро и секретаря ЦК КПСС Г.В.Семеновой на страницах официального издания – в журнале «Известия ЦК КПСС»:

«Не властна партия простым приказом или действием перекрыть поток обвинений в свой адрес, запретить рождение других некоммунистических партий и движений, навязать свое мнение редакции газеты или местному Совету».

Это было не просто признание факта, но и фактически нежелание бороться за власть, в которой виделось однозначное проявление столь «страшного» монополизма.


Чем хуже шли дела в стране, тем больше коммунистов, и не только на низовом уровне, старались отмежеваться от партии. Каждый новый компромисс в борьбе, отсекал от партии новый пласт поверивших в перестройку людей, в том числе и в высших эшелонах власти, в том числе и среди соратников Горбачева, по – разному представлявших ее цели. Это было естественное размежевание социальных интересов по мере того, как в результате экономической реформы менялась социально-классовая структура общества. Каждый новый компромисс в борьбе менял соотношение сил, укрепляя одни, подчиняя другие, отсекая третьи.

Анархизм в КПСС проявился не только в отрицании руководящей роли партии по отношению советам, но и в отказе от борьбы за коммунистические советы. Советам предлагалось «эффективно работать в условиях политического плюрализма и многоукладной экономики». А при осуществлении власти «в интересах всех граждан» им предлагалось опираться «на органы территориального общественного самоуправления, на институты прямой демократии», но только не на правящую партию. Это понятие вообще потихоньку исчезало из политического лексикона, поскольку стало ассоциироваться с проявлением «монополизма» в политике.

Даже новая редакция ст.6 Конституции СССР, ликвидировавшая руководящую роль партии, не предполагала ситуации, при которой эту роль возьмет на себя другая политическая партия. Коммунистическая партия Советского Союза и другие политические партии и общественные организации ставились всего лишь рядом друг с другом, наравне могли «через своих представителей, избранных в Советы народных депутатов, и в других формах» участвовать «в выработке политики Советского государства, в управлении государственными и общественными делами».

Многопартийность была понята как «разделение власти и ответственности» на равной основе между всеми партиями, без стремления их к монопольному положению. При этом отрицалась межпартийная борьба, предполагалось, что даже в условиях социально-политической конкуренции вновь возникающие партии будут стремиться к сотрудничеству и диалогу, что, как известно, противоречит назначению партии как института, стремящегося к власти.

КПСС демонстрировала готовность к политическому диалогу и сотрудничеству со всеми, «кто выступает за обновление социалистического общества». Эту формулировку из проекта Платформы ЦК КПСС к XXVIII съезду пытались поставить под сомнение некоторые члены ЦК: не преждевременно ли партия отказывается от «монополии», что следует понимать под обновлением социалистического общества, если за него выступают даже откровенные антикоммунисты. На эти сомнения Горбачев отвечал категорично: «не мы с вами тут решаем: разрешить или не разрешить». Кто решает? Горбачев отвечает: «Мы же только высказываем пожелания к возможному будущему закону. Закон примет Верховный Совет, а не мы с вами здесь» на Пленуме.


Горбачев не подумал при этом, что говорил об этом, будучи Генеральным секретарем ЦК и Председателем Верховного Совета СССР, в котором подавляющее большинство были членами КПСС. Имея такое большинство и отказываться от права на власть – значило вольно или невольно подталкивать депутатов к выходу из партии, чтобы, не дай боже, не обвинили в монополизме.

Если правящая партия добровольно отказывается от власти, значит, ее место рано или поздно займут другие политические силы, которые еще не факт, что согласятся ее с кем-то делить. Впрочем, Горбачев предусматривал такую ситуацию, когда «общественное развитие само может поставить такой вопрос» о возвращении к «монопольному положению». Но предлагал не оговаривать это конкретными сроками, не объявлять это целью и не вырабатывать пути ее достижения. Это вело к еще большему политическому разоружению партии перед активизирующейся антикоммунистической оппозицией.

Даже в 1991 г., когда уже открыто шли процессы консолидации антикоммунистической и антисоветской оппозиции, провозглашавшей своей целью «ликвидацию тоталитарного режима», на места из центральных органов партии шли противоречивые установки. Так, по поводу учредительной конференции «Демократического Конгресса» (26 – 27 января 1991 г.), участники которого открыто призывали к разрушению единого союзного государства, отдел ЦК КПСС по связям с общественно-политическими организациями рекомендовал партийным комитетам

«решительно и гласно» отстаивать партийную позицию по принципиальным вопросам, в то же время «во имя достижения гражданского согласия (с антисоветчиками! – А.Ч.) не отказываться на местах от диалога». При этом предлагалось не ограничиваться политическими контактам, а использовать возможности совместной работы при «ЛЮБОМ (выд. авт.) виде конкретной деятельности».


Партийному руководству все казалось, что непримиримая оппозиция – это только отдельные лидеры, которых можно легко политически изолировать. Такие заблуждения можно было еще оправдать в 1989 г., когда сама идея многопартийности воспринималась в обществе неоднозначно. Но не в 1991 г., когда становилось ясно, что борьбу против партии ведут уже не отдельные личности, а объединенная оппозиция, выступающая со своими программными заявлениями имеющая серьезное представительство в органах власти, а кое-где (как, например, в Прибалтике) пришедшая к власти.

На мартовском (1990 г.) Пленуме ЦК КПСС, который рассматривал вопрос о ст.6 и 7 Конституции СССР, Н.Назарбаев предложил все-таки прописать определение правящей партии. В его варианте оно звучало так: «Руководящая (или ведущая) партия имеет право формировать исполнительные органы власти, вырабатывать политическую линию внешней и внутренней жизни. Она несет полную ответственность перед народом страны за результаты своей деятельности». Однако предложение Назарбаева не было поставлено на голосование членов ЦК, а М.Горбачев отнесся к нему с иронией: тому, видите ли, «жалко расставаться с руководящей и направляющей ролью».

Отрицание права партии на единоличную власть – это чистой воды анархизм, а не коммунизм. Превращение коммунистической партии в парламентскую, да еще стремящуюся быть не правящей (иначе это трактуется как «монополия власти»), а непременно в коалиции с другими (при этом круг их конкретно не определялся, а мог быть сколь угодно широким) – это заимствование социал-реформистской политической традиции. Однако она пригодна для буржуазных демократий с их развитыми системами политического представительства крупного бизнеса. В советской практике она могла лишь вести к отлучению коммунистической партии от власти, но в условиях полулегального существования частного бизнеса, мелкого еще по своей природе (хотя и достаточного, чтобы дезорганизовывать систему) не могла еще дать настоящего парламента.

В своих мемуарах М.Горбачев так формулирует тогдашние свои мысли о том, как лишить партию власти:

«В действительности, Советы и партия с точки зрения их места в политической системе СССР находятся в разных плоскостях. Если Советы принадлежат к числу государственных институтов, то КПСС — общественно-политическая организация. Поэтому рассуждать о том, кто из них выше, это значит пренебрегать сколько-нибудь серьезной постановкой вопроса. Партия есть партия, парламент есть парламент».

Странно, что Горбачев не подумал, что в любой парламентской республике есть правящие партии или партийные коалиции, решениям которых подчиняется вся депутатская законотворческая деятельность.

 

Понятие «партия как руководящая и направляющая сила советского общества» было в годы перестройки заменено на «партию как политический авангард», передающую советам как «органам подлинного народовластия» всю полноту государственной власти. Накануне XIX Всесоюзной конференции КПСС вышла книга под редакцией помощника М.С.Горбачева Г.Х.Шахназарова «Самоуправление: от теории к практике». В ней, по – прежнему говорилось о возрастании роли КПСС как «объективной закономерности», отвергался «тезис современного ревизионизма о равном партнерстве», согласно которому компартия ставится на одну доску с другими политическими партиями и общественными организациями. Такая «модель» социализма считалась неприемлемой, поскольку руководящей роли компартии в социалистическом строительстве противопоставляла «свободную игру политических сил», наличие оппозиции, ведущей легальную борьбу с коммунистической партией за власть. «Она – сколок с буржуазной политической системы», а потому отвергалась в принципе.

«Не сужение партийного руководства теми или иными сферами общественной жизни, – писал приближенный к Горбачеву ученый-обществовед, —… а, напротив, повышение уровня, эффективности такого руководства… – такова закономерность, вытекающая из необходимости охватить партийным влиянием все стороны социализма…».

 

 

Но проходит два года и позиции диаметрально меняются.

«Партия может жить и играть авангардную роль в обновляющемся обществе только как демократически признанная сила, – говорил М.Горбачев на февральском (1990 г.) Пленуме ЦК КПСС. – Это означает, что ее положение не может быть навязано и узаконено конституционно». Что это значило? Признание партии «всей демократией»?

То есть всеми социальными группами и классами общества? В равной степени? Но такого нет ни в одной стране мира. По признанию помощника Горбачева А.Черняева, в слове «политический» была заключена идея «превращения партии из государственной организации в общественную, «освящающую» путь к «новому социализму» не принуждением, а своим моральным и идейно-теоретическим влиянием», то есть опять же лишенную важных властных функций. В одну из многих, то есть в парламентскую партию, хотя это определение, как пишет А.Черняев, до поры до времени вызывало возражение Горбачева и его окружения.


Партии, представляющие интересы определенных классов, всегда стремятся к такой структуре власти, которая отражала бы объективный вес этих классов в обществе, их господствующее или подчиненное положение. От остальных сил требуется компромисс, то есть в той или иной степени согласие с их властным положением. При этом правящая партия может в той или иной мере учитывать позиции других партий, представленных в политической системе, вести с ними переговоры, создавать коалиции, даже правительственные, совместно бороться с несистемной («неконструктивной», «непримиримой» оппозицией). Законы всего лишь оформляют и защищают эту систему власти.

Провозглашать «авангардную роль партии» без права на узаконенную, в том числе конституцией, власть значило обрекать ее на роль не авангарда, а арьергарда иных сил, открыто ведущих борьбу за власть. Но партия и не должна стремиться закрепить свой правящий статус законом, «партия работает» – вот в чем ее назначение, какое предписывает ей Горбачев. И даже если бы перед ней замаячила перспектива завоевать власть, ей следовал бы сразу сигнал к отступлению. Компромиссы – удел слабых партий, либо теряющих власть, либо не уверенных и не желающих ее завоевать. Судьба КПСС это подтвердила. Любопытно в этой связи свидетельство Ю.А Прокофьева, в разговоре с которым будущий член ГКЧП и руководитель КГБ СССР В.Крючков, говоря о возможном введении чрезвычайного положения в стране, «совершенно четко сказал, что партия не должна в этом участвовать, и представители партии не войдут в состав комитета. «Партия должна быть в стороне от этого дела. Это дело чисто государственное», – цитирует Прокофьев ответ Крючкова.

Противопоставление советов партии в условиях еще несформированной многопартийности, когда правящая партия уже утратила свое положение, а ее ниша оказывалась пока не занятой, могло повести и повело лишь к тому, что представительные органы превратились в арену столкновения непартийных, а групповых, индивидуальных, отраслевых, корпоративных, территориальных, национальных и прочих интересов. Их фрагментарность само по себе уже придавало политической борьбе стихийный и непримиримый характер. Но именно на их основе стали складываться в новых советах первые фракции, группы, коалиции и т.п. «Это было естественным отражением множественности социальных интересов в обществе, – вполне, кстати, по-марксистски напишет в 1995 г. своих мемуарах М.Горбачев. -… Ну а за выявлением групповых (или классовых) интересов должно было последовать формирование движений или партий».

Их нужды со временем вывели бы снова на проблему партийного структурирования с правящей партией во главе. Но поскольку создать влиятельные и массовые партии вне КПСС и из некоммунистов, несмотря на все попытки, не удалось, главный удар был сосредоточен против КПСС. Настоящая многопартийность могла сложиться только на базе КПСС. Более 80% народных депутатов-коммунистов, которые по замыслу авторов политической реформы должны были засвидетельствовать подтверждение авангардной роли КПСС в обществе, стремительно превращались в антикоммунистов.

В апреле 1991 г. объединенный Пленум ЦК и ЦКК КПСС признал ошибочность взгляда, что «КПСС, сделав редкий по смелости в истории политических партий шаг, будет оставаться общепризнанным авангардом» Неверной оказалась оценка «подлинного состояния нашего общества», не учитывалась «степень его расслоения, уровень политической и правовой культуры».

«В марте 1991 года мы вместе с Олегом Шениным были у Ивашко по нашим внутрипартийным делам, – вспоминает Ю.А. Прокофьев. – Раздался звонок Горбачева. Он спросил у Ивашко, что тот делает. Узнав, кто у него находится, Горбачев сказал: «Бери Олега и Прокофьева и приезжайте ко мне в Кремль».


В Кремле мы прошли к Горбачеву в так называемую Ореховую комнату, которая располагалась между залом заседаний Политбюро и кабинетом Горбачева. Там уже сидели за круглым столом Лукьянов, Язов, Пуго, Догужиев (вместо Павлова — тот тогда болел). Из секретарей я заметил Семенову, Строева. Присутствовали Янаев и Болдин. Состав был весьма необычный. Это и не Политбюро и не Секретариат, а сбор руководителей государства и партии.

Тогда, в марте 1991 года, впервые прозвучала мысль о введении чрезвычайного положения в стране».

Самое примечательное в этом отрывке: «Состав был весьма необычный. Это и не Политбюро и не Секретариат, а сбор руководителей государства и партии». Группа товарищей, одним словом. Генералы без армии… Но при этом отчаянно цеплявшихся за власть.

«Достаточны было перелистать протоколы Политбюро и Секретариата ЦК того времени, чтобы убедиться, что круг решаемых ими вопросов сузился до минимума, – пишет в мемуарах А.И.Лукьянов. – Партия становилась бездействующей, в значительной мере обезглавленной организацией. Она была неспособна уже противостоять как праволиберальным тенденциям, так и возможным путчистским устремлениям сторонников «жесткой руки».


Так завершилось отлучение КПСС от власти, совершенное… самой КПСС. Финал КПСС – это логичное закономерное, хорошо продуманное и доведенное до конца ликвидаторство. То самое ликвидаторство, в борьбе с которым большевистское крыло партии десятилетия удерживало коммунистический вектор развития страны, но оказалось разоруженной к началу горбачевской перестройки.

Изучение этого опыта сегодня актуально еще и потому, потому что с крахом КПСС ликвидаторство в коммунистическом движении не исчезло. Наоборот, только укрепилось. То, что не удалось сделать горбачевской КПСС, довершила зюгановская КПРФ. Уже в условиях свершившейся реставрации капитализма она заняла место заурядной парламентской партии, «вечно второй», страшащейся всякой «монополии на власть и истину», а на деле сдающей эту монополию буржуазной партии (какого бы названия она ни была), удобно устраивающейся в парламентских креслах в качестве «приводного ремня» сложившейся политической системы.

 

А.Чернышев

 

Источник



Ваш отзыв

Вы должны войти, чтобы оставлять комментарии.