Искусство и труд
05-09-2013

http://s14.radikal.ru/i187/1309/0f/19495d7966c0.jpgПрофессор Я.А.Шер, рассуждая об искусстве палеолита, как модно в современной академической науке, не смог пройти мимо марксизма, не лягнув ослиным копытом

 
«До начала 90-х гг. ХХ в. в нашей археологической и искусствоведческой литературе, обремененной марксистской идеологией, была распространена гипотеза о том, что искусство сформировалось на основе труда и трудовых действий. Она не находит подтверждения прежде всего потому, что трудились все, а рисовать стали очень немногие, наделенные особыми художественными способностями. Трудовые действия требуют мобилизации аналитического мышления (у правшей – левополушарного), а художественный талант это – доминирование образного мышления, т. е. правополушарного и определенное сочетание индивидуальных психологических качеств, заложенных генетически.»

Увы, было бы понятно, если бы он был к.е.н, но он, к прискорбию, к.и.н., но, как и положено среднестатистическому историку, овладевши профессорским званием, общефилософской методологией обществоведения не овладел.

Начнем с того, что предложенная им генетическая концепция возникновения искусства (то есть, как производное эволюционным способом развившихся «индивидуальных психологических качеств, заложенных генетически») есть старый расистский хлам, т.к. вся научно осмысленная практика педагогики по развитию творческих навыков у детей отрицает «генетическую заложенность» и направлена на целенаправленное ФОРМИРОВАНИЕ творческого мышления. Несмотря на то, что современная академическая психология и педагогика не отказались еще полностью от концепции генетической предрасположенности такого качества психики, как характер, генетическая систематически сдает позиции. Разгром педологии в советской науке и работы советских психологов (например, Выготского) обосновали научную диалектически-материалистическую концепцию антропологии, базирующуюся на тезисе Маркса, что человек есть сумма общественных отношений, в которые он вступаетю Ползучий процесс проникновения идей исторического материализма в психологию, которая постепенно отказывалась от биологической детерминированости при стандартных оговорках о «врожденном характере», шел и в буржуазной антропололгии, хоть и медленно. После развала СССР часть академических постсоветских ученых кинулась в омут буржуазных концепций, часть просто «тихушничали», отрицая марксизм-ленинизм на словах, но фактически используя диалектический материализм в своих работах. Шер принадлежит к тем первым, которые кинулись от материализма диалектического, творческого, к вульгарному материализму, полагавшего человека машиной, к механическим химико-физическим функциям 18-19 века добавившие генетическую обусловленность, чтобы «обновить» это старое барахло времен Гоббса:
«Эволюция, несомненно, была, но она развивалась латентно и проявлялась не в каких-то знаках на материальных носителях, а в развитии всей системы высшей нервной деятельности при формировании Homo sapiens sapiens как особого вида. Можно предположить, что такое развитие происходило не по какому-то единому «стандарту», а, в силу чрезвычайной сложности системы, с определенными отклонениями в ту или иную сторону.
В результате отдельные люди стали отличаться тем, что у них при более эмоциональном и ярком образном мышлении, прочнее, чем у других, замыкались связи между полушариями головного мозга и рукой, и тогда переполнявшие их сознание яркие образы окружающей среды стали формировать устойчивый очаг психологического стресса, переходящего в невроз (Давиденков, 1947, 1975). Поскольку долго жить в состоянии невроза невозможно, возникала полуинстинктивная потребность избавиться от главного источника невроза – теснящихся в сознании зрительных образов. И они переходили на стены пещер, на плоскости скал, на поверхности предметов из кости и бивня мамонта, а также воплощались в барельефах и объемной пластике.
В отличие от научной литературы, где требуются проверенные факты и строгие доказательства, в научно-популярной книжке можно высказывать догадки. Вообще без интуитивных догадок никакая наука существовать не может. Возможно, что в генетическом аппарате Homo sapiens sapiens наряду с «порождающей грамматикой» Хомского сформировалась подобная структура, оперирующая не словесными, а образными текстами» 

Текст реально отдает душевным нездоровьем позднего Фрейда с его концепцией творчества как психоза. По сути дела, генетическая концепция творчества сродни религиозной – она, как и фрейдизм, объясняет все и вместе с тем ничего. Например, механизм появления творчества у неандертальцев Шер так и не раскрывает – дескать, генетика, внутривидовые различия и прочее, и из массы выделились «творческие личности». А так как выяснить, кто конкретно из нескольких сотен ископаемых неандертальцев рисовал на стенах и выделить «ген творчества» не удастся по крайней мере до обнаружения пригодного для анализа скелета с кисточкой в руке, концепция проверке не поддается. Тем более, что Шер попытки проверки его домыслов категорически пресекает фразой про то, что «эволюция, несомненно, была, но она развивалась латентно и проявлялась не в каких-то знаках на материальных носителях». Иными словами – концепция непроверяема, даже если археологи вдруг найдут скелет достоверно атрибутированного древнего художника.

Я, конечно, не психиатр, но по тому, что мне приходилось читать по психиатрии, я могу судить, что потеря творческого мышления наступает при ОЧЕНЬ СЕРЬЕЗНЫХ органических поражениях мозга, никак не вписывающихся во «внутривидовые различия» даже для неандертальцев. И даже поступательные изменения генотипа у неандертальцев не вписываются в то глубокое различие, которое являет собой человек без творческого мышления по сравнению с нормой. Человек, у которого пропадает творческая функция, строго говоря – идиот, неспособный даже к производству примитивных орудий неандертальцев. Вообще, изменчивость генотипа неандертальцев – вопрос спорный, так как ученое сообщество, судя по публикациям авторов сайта «Антропогенез.ру » еще не решило, были ли зафиксированные изменения эволюцией или результатом смешивания, например, с кроманьонцами или иными ветвями неандертальцев, и в какой мере и в каких формах эта эволюция себя проявила. Конечно, генетическая концепция творчества очень льстит интеллигенции, закладывая теоретическую основу для «социального расизма», но все ее построения не проходят проверки практикой.
Например, генетика не рассматривает творчество как фактор приспосабливаемости. Выготский, к примеру, напрямую связывает приспособляемость организма с творчеством и исходит из представления, что творческая функция есть одна из биологических функций мозга, изначально формирующейся вместе с функцией памяти. На эту тему он пишет (в работе «Воображение и творчество в детском возрасте»):
 
«Таким образом, мозг наш оказывается органом, сохраняющим наш прежний опыт и облегчающим воспроизведение этого опыта. Однако если бы деятельность мозга ограничилась только сохранением прежнего опыта, человек был бы существом, которое могло бы приспособляться преимущественно к привычным, устойчивым условиям окружающей среды. Всякие новые и неожиданные изменения в среде, которые не встречались в прежнем опыте человека, в таком случае не могли бы вызвать у человека должной приспособительной реакции. Наряду с этой функцией сохранения прежнего опыта мозг обладает еще другой функцией, не менее важной.
 
Кроме воспроизводящей деятельности, легко в поведении человека заметить и другой род этой деятельности, именно деятельность комбинирующую или творческую. Когда я в воображении рисую себе картину будущего, скажем, жизнь человека при социалистическом строе или картину отдаленного прошлого жизни и борьбы доисторического человека, в обоих этих случаях я не воспроизвожу те впечатления, которые мне однажды привелось испытать. Я не просто возобновляю след от прежних раздражений, доходивших до моего мозга, я никогда на деле не видел ни этого прошлого, ни этого будущего, однако я могу иметь о нем свое представление, свой образ, свою картину. Всякая такая деятельность человека, результатом которой является нe воспроизведение бывших в его опыте впечатлений или действий, а создание новых образов или действий, и будет принадлежать к этому второму роду творческого или комбинирующего поведения. Мозг есть нe только орган, сохраняющий и воспроизводящий наш прежний опыт, он есть также орган комбинирующий, творчески перерабатывающий и созидающий из элементов этого прежнего опыта новые положения и новое поведение. Если бы деятельность человека ограничивалась одним воспроизведением старого, то человек был бы существом, обращенным только к прошлому, и умел бы приспособляться к будущему только постольку, поскольку оно воспроизводит это прошлое. Именно творческая деятельность человека делает его существом, обращенным к будущему, созидающим его и видоизменяющим свое настоящее.»

В пользу имманентности комбинирующей функции высшей нервной деятельности как таковой, стоит упомянуть и отмечаемое Выготским «двигательное воображение» у животных, далеко отстоящих по уровню развития мозга даже от гоминид, в связи с чем теория Шера о том, что жил-жил неандерталец без творчества, а потом эволюционировал, выглядит смешно, так как в таком случае точку начала эволюции следовало бы отнести к тому времени, когда предки неандертальца имели хвосты.

И научная концепция искусства базируется на том, что искусство – это в первую очередь. СОЦИАЛЬНАЯ, а не биологическая функция человека, в которой реализуется специфическая форма ОТНОШЕНИЙ между людьми. Отношений передачи социально значимых знаний. Шер на вопрос о том, ЗАЧЕМ неандерталец (или кроманьонец – археология тут сомневается) рисовал бизонов, отвечает «чтобы избавиться от порождаемого психозом обилия впечатлений стресса». Иными словами, искусство древнего человека было бесцельным, спонтаннным, в лучшем случае – игрой. При этом сугубо индивидуальным. И такое представление входит в жестокий конфликт с нашими представлениями об экономической жизни первобытного стада. 
 
Во-первых, все общества времен неолита жестко детерминированы, место человека в стаде/или роде строго определено и плотно контролируется самой природой. Охотник, который вместо добычи оленя собирает краску, у социума того времени вызвал бы встречное предложение съесть самого охотника. Стаду больше ничего иного не оставалось. Во-вторых, спорен вопрос об индивидуальности творчества – могла ли в ситуации, когда одиночки экономически не могли выжить, идти речь об индивидуальном творчестве как просто проявления психологическом процессе. Известно, что во многих примитивных племенах само выделение индивида из социума бывает проблематично. В-третьих, первобытная экономика не оставляет места и для БЕСЦЕЛЬНОСТИ творчества – в условиях, когда свободного времени фактически нет, и все время подчинено физиологическому выживанию, искусство, как ЛЮБАЯ, повторю, ЛЮБАЯ деятельность, должна была нести практическую функцию. 
 
Этнографы всего мира отмечают грубую утилитарность примитивного искусства, а у Шера первобытный человек, насмотревшись бизонов, заползает в пещеру и давай рисовать, чтобы копье в руках не дрожало от избытка чувств.

Интересно, что Шер путает понятие «текст» и «образ» путем введения термина «образный текст» (видимо, по образцу «горячего льда»). Дело в том, что образное мышление – это первичное мышление сенсорного уровня, которое в своем развитии формализуется – сначала в виде речи, потом в виде понятия (то есть, установления строгого соответствия образа, данного нам чувственно, со словом (знаком) в виде системы образов и понятий). Слово в дальнейшем формализуется в письменность, и далее – в литературу, т.е. «текст». У него же образ без формализации сразу перетекает в «текст» путем каких-то неизвестных ему мутацией. Это он делает с целью генетически обусловить процесс формализации мышления, в то время как формализация есть производная от совместной деятельности коллектива людей – только совместная деятельность людей создает потребность в переходе от индивидуального чувственно данного образа к универсальному понятию. А что могло быть совместной деятельностью людей? Что было основной деятельностью, отнимавшей максимум времени древнего человека, причем совместной? Только труд – гарант выживаемости человека в условиях, к которым он биологически не приспособлен.

Следовательно, все художественные образы, которые возникали у древнего человека в мозгу, были не просто результатом «эмоций» действительности, а формой отражения его деятельности, и его художественная практика должна быть частью общей трудовой практики сообщества, реализующейся только в условиях, когда эта деятельность становится социально-значимой. Этнография видит социальную значимость искусства в первую очередь как социальную форму передачи важных знаний. ОДНУ из форм. Потому что есть еще и индивидуально-симпрактическая форма передачи знаний, т.е. передача знаний в непосредственной практике (например «делай как я»). В условиях, когда быт и труд примитивен, орудия труда столь же примитивны, и особых навыков для них не требуется, искусство не может реализоваться, так как существующие доречевые и простые речевые формы (систематически и закономерно отстающие от изменений среды обитания) достаточны. Развитие же, усложнение трудовой деятельности вызывает к жизни и потребность в формах передачи знаний, для которых нет формализованных инструментов. На этом этапе искусство и возникает как представление в непосредственно-чувственной форме модели столь изменчивого мира.

Существенным недостатком генетической теории является то, что она в формулировках Шера систематически связывает творческие способности мозга лишь непосредственно с искусством, отказывая труду в реализации творческих качеств мозга. А между тем труд по определению есть ТВОРЧЕСТВО – целесообразная деятельность человека, направленная на приспособление и изменение предметов природы для удовлетворения своих потребностей. Первобытный труд в форме охоты и собирательства есть как раз нешаблонная деятельность, развивающая изначально заложенную в мозг способность к творчеству. Труд развивал мозг и речь неандертальца, усложнял социальные отношения человеческого стада, обогащал мозг человека социально значимыми образами, которые требовали передачи соплеменникам, в результате чего мы и можем говорить об искусстве. И в дальнейшем искусство обслуживало трудовые отношения, которые, дойдя в своем развитии до эксплуататорских формаций, отделили искусство от непосредственно труда, придали ему в идеологии самодовлеющую функцию и развили это отделение до идеологии формализма в искусстве. Несомненно, что с уничтожением эксплуататорских отношений искусство и труд вновь «соединятся» в том смысле, что основой экономической системы общества будет труд творческий, в котором ни механическому труду, ни отдельному «искусству» места не будет.
 
 


Ваш отзыв

Вы должны войти, чтобы оставлять комментарии.