Из доклада В.И. Ленина «Политический отчет ЦК РКП (б)» на IX конференции РКП(б) [1]
20-01-2011

http://s019.radikal.ru/i618/1310/09/0a0459d598b8.jpg

 

…Вы помните начало войны, которая дала полякам успех до завоевания Киева [2]. Они владели, по предварительным подсчетам, территорией с населением до 4 миллионов. Вы помните, после этого успеха [поляков] [пере]группировка войск дала успех, и наши войска, перейдя в наступление, быстро дошли до главнейшей линии Польши. 

Здесь начинается крупный переворот в истории польской войны, который на деле оказался поворотом мира [к] войне. С этого нужно начать, чтобы выяснить дальнейшую историю, и перейти к самому главному, что притягивает теперь каждого партийного человека, самому злободневному вопросу — это именно то глубокое поражение, катастрофическое поражение, которое мы потерпели в результате всего развития операции. 

12-го июля, когда наши войска в непрерывном наступлении, пройдя уже громадное пространство, подходили к этнографической границе Польши, английское правительство [в] лице Керзона обратилось к нам с нотой [3], требующей, чтобы мы остановили наши войска на линии 50 верст от этнографической границы Польши на условиях заключения мира по этой линии. Эта линия шла по линии Белосток-Брест-Литовск и отдавала нам Восточную Галицию. Так что линия эта была нам очень выгодна. Эта линия называлась линией Керзона. 

И вот тогда перед нами встал основной вопрос. ЦК должен был принять важнейшее решение. И это [решение] является исходным пунктом, к которому в моем докладе придется возвращаться, чтобы дать оценку важнейшего и основного вопроса. 

Перед нами стоял вопрос — принять ли это предложение, которое давало нам выгодные границы, и, таким образом, встать на позицию, вообще говоря, чисто оборонительную, или же использовать тот подъем в нашей армии и перевес, который был, чтобы помочь советизации Польши. Здесь стоял коренной вопрос об оборонительной и наступательной войне, и мы знали в ЦК, что это новый принципиальный вопрос, что мы стоим на переломном пункте всей политики Советской власти. 

До сих пор, ведя войну с Антантой, потому что мы великолепно знали, что за каждым частичным наступлением Колчака, Юденича стоит Антанта, мы сознавали, что ведем оборонительную войну и побеждаем Антанту, но что победить окончательно Антанту мы не можем, что она во много раз сильнее нас. И мы только старались использовать возможно шире образовывающиеся щели между разными государствами Антанты, для того, чтобы вовремя оборониться. История с Юденичем и Деникиным показала нечто невиданное, невероятное, с точки зрения подсчета сил.. Мы разбили их по частям. И умнейшие всемирные политики, не только зарвавшиеся с точки зрения колониальной, как Англия, зарвавшаяся Франция, заботящаяся о своих миллиардах бывшего царского дома (а там еще есть такие странные люди, которые надеются на их возвращение), не только такие зарвавшиеся политики, которые думают что-либо захватить от России, не только крупные политики, заинтересованные в России, но и незаинтересованные непосредственно, они оказались в состоянии распада. Они, будучи во сто раз сильнее нас, не реализовали эту возможность, потому что распались внутри себя, потому что ни одного шага не могли сделать, не могли решить простую задачу соединения трех — четырех элементов, соединить, согласовать три — четыре могущественных державы, имея бесконечный перевес в сравнении с нами не только в смысле финансов, но и в смысле флота и в другом. У нас не было ничего, а они не могли соединить себя даже в финансовом отношении, что давало нам выигрыш. И это было в то время, как вся буржуазия кипела бешенством и ненавистью против большевизма. И оказалось, что мы сильнее их. Они пускали неприятеля по частям, и, крича о том, что они не желают вернуть царя, они не могли помешать чисто монархической политике Юденича и Деникина, и таким образом отталкивали от себя тот элемент, который должен был быть за ними — мужицкие, кулаческие элементы. 

И вот, значит, в сумме получилось то обстоятельство, что у нас созрело убеждение, что военное наступление Антанты против нас закончено, оборонительная война с империализмом кончилась, мы ее выиграли. Польша была ставкой. И Польша думала, что она, как держава с империалистическими традициями, в состоянии изменить характер войны. Значит, оценка была такова: период оборонительной войны кончился. (Я прошу записывать меньше: это не должно попадать в печать.) С другой стороны, наступление показывало нам, что при бессилии Антанты военным путем задавить нас, при бессилии ее действовать своими солдатами, она может только толкать на нас отдельные маленькие государства, не представляющие военной ценности и держащие у себя помещичье-буржуазный порядок только ценой тех мер насилия и террора, которые им предоставляет Антанта. Нет сомнения, что тот меньшевистско-демократический капитализм, который держится еще во всех пограничных с Россией государствах, образованных из прежнего состава бывшей Российской империи, начиная с Эстонии, Грузии и т.д., он держится при помощи того, что доставляет Антанта. Она дает пушки, солдат, обмундирование, деньги, чтобы держать в подчинении рабочих. 

Перед нами встала новая задача. Оборонительный период войны со всемирным империализмом кончился, и мы можем и должны использовать военное положение для начала войны наступательной. Мы их побили, когда они на нас наступали. Мы будем пробовать теперь на них наступать, чтобы помочь советизации Польши. Мы поможем советизации Литвы и Польши, — так говорилось в нашей резолюции. 

Когда эта резолюция выносилась в Центральном Комитете, у нас не было недостатка в понимании несколько неуклюжего характера этой резолюции в том смысле, что против нее, будто бы, нельзя голосовать. Как можно голосовать против помощи советизации? 

Если же мы сравним наше отношение к Польше с нашим отношением к Грузии и Латвии, то разница станет совершенно ясна. Мы не принимали резолюции, что военным путем поможем советизации Грузии или Эстонии. Мы принимали резолюцию обратную, что не помогаем. 

На этой почве был ряд конфликтов с революционерами и коммунистами этих стран. Они держали полные горечи речи против нас, говоря: как можете вы заключать мир с белогвардейскими латышскими палачами, которые подвергли виселице и пытке лучших латышских товарищей, проливавших кровь за Советскую Россию? Эти речи мы слышали и от грузин, но не помогали советизации Грузии и Латвии. И сейчас этого сделать мы не можем, нам не до того. Спасение и укрепление республики есть подавляющая задача. 

По отношению к Польше мы изменили эту политику. Мы решили использовать наши военные силы, чтобы помочь советизации Польши. Отсюда вытекала и дальнейшая общая политика. 

Мы формулировали это не в официальной резолюции, записанной в протоколе ЦК и представляющей собой закон для партии до нового съезда. Но между собой мы говорили, что мы должны штыками пощупать — не созрела ли социальная революция пролетариата в Польше? И здесь мы ставили практически вопрос, который, как оказалось, теоретически не вполне ясен для лучших коммунистических элементов международного товарищества, то есть Коммунистического Интернационала. 

Когда съезд Коминтерна был в июле в Москве [4], это было в то время, когда мы решали в ЦК этот вопрос. На съезде Коминтерна поставить этот вопрос мы не могли, потому что этот съезд должен был происходить открыто. В этом было его громадное, революционное, общеполитическое мировое значение, которое скажется во много раз больше, чем это было до сих пор. На съезде этом были элементы, к каковым относятся немецкие независимцы, которые теперь повели самую поганую политику против Советской власти. Выкинуть их в то время нельзя было. Нужно было показать перед всемирной коммунистической партией, что мы не хотим их пустить в наши ряды. Таким образом, на съезде Коммунистического Интернационала мы должны были говорить открыто. Поэтому вопрос этот на конгрессе сознательно не затрагивался. Переход к наступлению против союзников Антанты не мог быть там поставлен, потому что там была не та стадия развития, которая нужна для обсуждения этого вопроса. Мы должны были терпеть [их]. 

«Роте Фане» [5] и многие другие не могут и мысли допустить, что мы своей рукой поможем советизации Польши. Люди эти считают себя коммунистами, но некоторые из них остаются националистами и пацифистами. Конечно, коммунисты, которые пережили больше, [к] таковым относятся финляндские товарищи, и тени не оставили у себя от этих предрассудков. Говорю — не оставили, потому что они пережили более длинный период войны. Когда у меня была английская рабочая делегация, и я говорил с ней [6], что всякий порядочный английский рабочий должен желать поражения английского правительства, то они меня совершенно не поняли. Они состроили такие лица, которые, я думаю, не может схватить даже самая лучшая фотография. В их головы совершенно не вмещалась та истина, что в интересах международной революции английские рабочие должны желать поражения своего правительства. 

Те факты, что [в] Польше хорошо развито пролетарское население и лучше воспитан сельский пролетариат, эти факты говорят нам: ты должен помочь им советизироваться. 

И вот та стадия, на которой нас застали события и на которой стала наша партия. Это было важнейшим переломом не только в политике Советской России, но и в политике всемирной. До сих пор мы выступали как единственная сила против всего мира, мечтая только о том, как бы уловить щелки между ними, чтобы противник не мог нас раздавить. А теперь мы сказали: мы теперь покрепче стали и на каждую вашу попытку наступления мы будем отвечать контрнаступлением, чтобы вы знали, что вы рискуете не только тем, что вы просадите несколько миллионов, как вы просадили на Юденича, Колчака и Деникина, но что вы рискуете тем, что за каждое ваше выступление будет расширяться область Советской Республики. Россия до сих пор была только объектом, над которым мудрили и судили, как лучше ее разделить между Юденичем, Колчаком и Деникиным. А теперь Россия сказала: а мы посмотрим, кто сильнее в войне. Вот как теперь встал вопрос. Это — перемена всей политики, всемирной политики. Тут историку придется отметить, что это начало нового периода. 

Каковы же были результаты этой политики? Конечно, главным результатом было то, что сейчас мы оказались потерпевшими громадное поражение. Чтобы перейти к этому, я должен описать то, что этому предшествовало. 

Насколько нам удалось прощупать штыком готовность Польши к социальной революции? Мы должны сказать, что эта готовность мала. Прощупать штыком — это значило получить прямой доступ к польскому батрачеству и к польскому промышленному пролетариату, поскольку он остался в Польше. Промышленный пролетариат оставался в Варшаве, в Лодзи, в Домбровицах, которые от границы очень далеко. С другой стороны, чтобы действительно прощупать степень готовности пролетариата Польши, в первую голову промышленного и во вторую голову батрацкого, стоящего на базисе засилья [7], мы должны были очистить от польских буржуазных войск и занять не только район Варшавы, но и те районы, где есть промышленный пролетариат. А эти районы начинаются еще раньше [8], чем Варшава, которую занять не удалось. Поэтому прощупать готовность Польши [к] социалистической революции удалось чрезвычайно мало. 

Мы встретили большой национальный подъем мелких буржуазных элементов, которые по мере приближения к Варшаве приходили в ужас за свое национальное существование. Нам не удалось прощупать действительного настроения пролетарских масс и в батрачестве, и в рядах промышленного пролетариата Польши. 

Зато разыгралась такая картина в международной политике, которая представляет из себя нечто в высокой степени поучительное и которая явилась центром события. Подробнее, во всех деталях, одну сторону картины осветит товарищ Каменев, который в Лондоне наблюдал отдельные перипетии событий [9]. 

Нам не удалось прощупать развития и подготовления к социалистической революции пролетариата в Варшаве. Наше приближение доказало, что Польша нас победить не может, а мы очень недалеки от этого. 

Оказалось, что все это меняет международную политику. Мы, подходя к Варшаве, подошли настолько близко к центру всемирной империалистической политики, что мы стали ее делать. Это звучит непонятно, но история «Комитета действий» [10] в Англии доказала, с абсолютной точностью доказала, что где-то около Варшавы находится не центр польского буржуазного правительства и республики капитала, а где-то около Варшавы лежит центр всей теперешней системы международного империализма, и что мы стоим в условиях, когда мы начинаем колебать эту систему и делаем политику не в Польше, но в Германии и Англии. Таким образом, в Германии и Англии мы создали совершенно новую полосу пролетарской революции против всемирного империализма, потому что Польша, как буфер между Россией и Германией, Польша, как последнее государство, останется всецело в руках международного империализма против России. Она является опорой всего Версальского договора. 

Современный империалистический мир держится на Версальском договоре. Победив Германию, решив вопрос — которая из двух всемирных могущественных групп — английская или германская — будет распоряжаться судьбами мира на ближайшие годы, — империалисты закончили [войну] Версальским миром. У них нет другого закрепления всемирных отношений как политических, так и экономических, кроме Версальского мира. Польша — такой могущественный элемент в этом Версальском мире, что, вырывая этот элемент, мы ломали весь Версальский мир. Мы ставили задачей занятие Варшавы. Задача изменилась. И оказалось, что решается не судьба Варшавы, а судьба Версальского договора. Так вопрос был поставлен по всей немецкой буржуазной черносотенной и французской печати. 

Приближение наших войск к границам восточной Пруссии, которая отделена коридором Польши, выходящим дальше на Данциг, указывало, что Германия вся закипела. Стали доходить известия, что десятки и сотни тысяч немецких коммунистов переходят наши границы. Полетели телеграммы [об образовании] немецких коммунистических полков. Приходилось принимать решения помочь не публиковать [эти известия] и продолжать заявлять, что мы ведем войну [с Польшей]. 

Когда теперь приходят газеты, не разделяющие взгляды большевиков, и рисуют положение восточной Пруссии, получается чрезвычайно интересная картина, которая мне напоминает некоторые периоды русской революции 1905 года, когда в Германии появился средний тип черносотенца-революционера. Тогда революция 5-го года в России делала первые крупные шаги, чтобы вскопать, поднять самые крупные и в то же время самые отсталые элементы крестьянства, и эту работу нам помогали делать черносотенные элементы, которые своей агитацией против нас старались поднять крестьянство. Тогда эту агитацию вели черносотенные попы и офицерство, и получалось так, что эта вновь возникающая черносотенная политическая организация впервые объединяла крестьян, привлекала их к организации. И эти поднятые крестьяне сегодня выступали с черносотенными требованиями, а назавтра требовали всей земли от помещиков. 

И вот такая же штука получилась теперь в Германии. Я не захватил с собою корреспонденцию одной германской антибольшевистской печати (которую я, конечно, не мог бы всю огласить за недостатком времени), в которой говорится, что вся восточная Германия кипит, и все капписты (те, которые стояли за Каппа — нашего Корнилова), все эти капписты — за большевиков. И получается такая вещь, что когда говорят с неразвитым немецким парнем, который в политике ничего не понимает, то он колеблется и говорит, что придется вернуть Вильгельма, потому что нет порядка, и в то же время говорит рядом наоборот, что надо идти за большевиками. 

И мы видим, что Восточная Германия кипит. Образовывается какой-то противоестественный блок во главе с генералами-корниловцами, которые, как люди военного рассудка и у которых лозунг только — «война с Францией во что бы то ни стало, все равно с кем и все равно в каких условиях», — эти немецкие офицеры, люди политически неграмотные, не знающие, что война дает после себя определенные последствия (Где им это понять! Такому германскому офицеру надо 10 лет учиться в разных революциях, чтобы чему-нибудь научиться), и вот у них — идея войны с Францией во что бы то ни стало. 

И, таким образом, получилось, что мы имели силу и значительную силу против Антанты. 

…Мы должны по отношению к политике западноевропейской от первой попытки активной политики вернуться к последствиям. Последствия не так страшны. Последствия военные не означают последствий [для] Коммунистического Интернационала. Под шумок войны Коминтерн выковал оружие и отточил его так, что господа империалисты его не сломают. Развитие всех партий идет пока по-нашему, так как предписано Коминтерном. Без всякого преувеличения можно сказать, что на этот счет мы можем быть спокойными. Дело сводится к темпу развития, к условиям развития. Мы не в состоянии были одержать решающей военной победы, которая разбила бы Версальский мир. Мы имели бы перед собой разорванный Версальский договор всемирного торжествующего империализма, но мы этого сделать оказались не в силах. Основная политика наша осталась та же. Мы пользуемся всякой возможностью перейти от обороны к наступлению. Мы уже надорвали Версальский договор и дорвем его при первом удобном случае. Сейчас же для избежания зимней кампании надо идти на уступки. 

…Нам при международном положении придется ограничиться оборонительной позицией по отношению к Антанте, но, несмотря на полную неудачу первого случая, нашего первого поражения, мы еще раз и еще раз перейдем от оборонительной политики к наступательной, пока мы всех не разобьем до конца. 
Сентябрь 1920 


1. РГАСПИ. Ф. 44. Оп. 1. Д. 5. Л. 9-36. Подлинник, машинопись. Опубликовано: Исторический архив. 1992. № 1. С. 12-29. 

2. Речь идет о наступлении польской армии весной 1920 г. 

3. Имеется в виду нота министра иностранных дел Великобритании Д.Н. Керзона от 11 июля 1920 г., в которой определялась разграничительная линия между советскими и польскими войсками 

4. Речь идет о втором конгрессе Коминтерна, состоявшемся 19 июля — 7 августа 1920 г. 

5. «Die Rote Fahne» («Красное знамя») — центральный орган Коммунистической партии Германии. 

6. Беседа В.И. Ленина с английской рабочей делегацией состоялась 26 мая 1920 г. в Москве. 

7. Так в тексте. 

8. Так в тексте. По смыслу, видимо, «дальше». 

9. Л.Б. Каменев прибыл в Лондон в конце июля 1920 г. для ведения переговоров по польскому вопросу. 4 августа во время встречи с Каменевым премьер-министр Великобритании Д. Ллойд Джордж потребовал прекращения наступления советских войск. Вскоре после поражения Красной Армии под Варшавой переговоры были прерваны и 1 сентября 1920 г. Каменев был выслан из Англии под предлогом того, что он передал субсидий английской лейбористской газете. 

10. «Комитет действия» (или «Совет действия») — орган, созданный 9 августа представителями парламентского комитета тред-юнионов и Исполкомом и парламентской группой Лейбористской партии для противодействия планам вступления Англии в войну против Советской России. 

Источник



Ваш отзыв

Вы должны войти, чтобы оставлять комментарии.