Иосиф Фёдорович Дубровинский

«… Из всех знакомых мне незаурядных организаторов я знаю —
после Ленина — лишь двух, которыми наша партия может и должна
гордиться: И. Ф. Дубровинского, который погиб в Туруханской
ссылке, и Я. М. Свердлова, который сгорел на работе по строитель-
ству партии и государства».

И. В. Сталин.

 

1. Страницы из биографии

 

Две небольших брошюрки с воспоминаниями друзей. Несколько статей в газетах и журналах. Вот всё, что до сих пор было написано и издано об Иосифе Фёдоровиче Дубровинском, замечательном большевике, одном из крупнейших организаторов большевистской партии.

Почему же мы так мало знаем о товарище Иннокентии1, чья жизнь — яркий, незабываемый образец для нашей молодёжи?

И. Ф. Дубровинский жил и работал в самые трудные годы большевистского подполья. Необходимо было соблюдать тогда строжайшую конспирацию. Партийные директивы и указания писались шифром или химическими составами, иногда между строк легальной книги. Хранить партийные документы и письма не полагалось, их уничтожали. Поэтому драгоценная для нас картина жизни и деятельности героев большевистского подполья может быть воссоздана лишь в результате длительных и кропотливых поисков.

Институт истории партии при МГК ВКП(б) работает над сбором материалов к биографии И. Ф. Дубровинского. Просмотрено много документов из государственных и партийных архивов. Обнаруженные в них сведения об И. Ф. Дубровинском сверяются с воспоминаниями людей, знавших лично товарища Иннокентия.

Сейчас материалы, собранные и проверенные Институтом, позволяют уточнить основные даты жизни и более полно осветить деятельность товарища Иннокентия.

И. Ф. Дубровинский родился 14 августа 1877 года в селе Покровское-Липовец, Орловской губернии. Будучи учеником пятого класса курского реального училища, Иосиф сближается с революционерами, знакомится с работами Маркса, Плеханова. В седьмом классе он организует социал-демократический кружок и целиком отдаётся делу борьбы за освобождение трудящихся. «Я связал себя с рабочим классом, — говорит совсем юный Иосиф, — и это уже окончательно».

Вскоре семья Дубровинских переезжает в Орёл. Восемнадцатилетний Иосиф объединяет вокруг себя революционно настроенную молодёжь города, ведёт пропаганду марксизма среди рабочих. Он устанавливает связи с Москвой и Петербургом, организует подпольную типографию. Правда, эта подпольная типография состояла лишь из гектографа и пишущей машинки. Позже она пополнилась несколькими мимеографами, изготовленными рабочими Бежецкого завода. Но и этой «техники» Дубровинскому было достаточно, чтобы выпускать нелегальную литературу для Орла и даже снабжать ею Москву. Когда же царская охранка пытается выследить подпольную типографию Дубровинского, та начинает «кочевать»: сначала перебирается в Брянский уезд, а оттуда в Калугу. В Калуге эта типография полностью издаёт «Коммунистический манифест».

В 1897 году в связи с большими провалами «Московского рабочего союза» Дубровинского вызывают в Москву. Перед девятнадцатилетним юношей встаёт задача восстановить и укрепить крупную социал-демократическую организацию. Прямо с вокзала Дубровинский идёт в рабочие кварталы Москвы. Он восстанавливает связи с рабочими, пишет листовки, налаживает издательское дело.

Дубровинский был воистину вездесущ: он успевал побывать за день во многих рабочих районах. В сохранившемся дневнике наблюдения за ним охранки есть запись за 21 сентября 1897 года. Из неё видно, что Иосиф Фёдорович имел в этот день три конспиративных встречи в разных концах Москвы и побывал в ряде рабочих квартир Симоновской слободы.

За несколько месяцев работы Дубровинского «Московский рабочий союз» был восстановлен, окреп и установил более тесную связь с заграничной группой «Освобождение труда».

Работа Дубровинского в Москве была прервана его арестом и высылкой на четыре года в город Яранск.

Отбыв тяжёлую ссылку, И. Ф. Дубровинский возобновляет революционную работу — на этот раз в Самарской социал-демократической организации. Это была одна из опорных искровских организаций, центр социал-демократических организаций на всём востоке Европейской России.

В те годы «Искра», искровские организации закладывали фундамент величественного здания партии. Как агент «Искры», Дубровинский бывает во многих городах Поволжья, в Пензе, на Урале. Именно в этот период Иосиф Фёдорович формируется как организатор ленинского типа. Мария Ильинична Ульянова, работавшая тогда в Нижнем-Новгороде, восторженно отзывалась о Дубровинском. Седьмого июля 1903 года она писала Н. К. Крупской: «У нас появился наследник, назвали его Леонидом2. Мы все не налюбуемся на него, подаёт большие надежды»3.

Дубровинский становится известен и в редакции ленинской «Искры». Н. К. Крупская, в то время секретарь редакции, писала 26 августа 1903 года М. И. Ульяновой: «Шлём привет Леониду, о котором слышали много хорошего…»

В России, пожалуй, не было такой социал-демократической организации, в которой бы не побывал в последующие годы Иосиф Фёдорович. Он объездил все города Поволжья и Приуралья, был в Смоленске, Орле, Брянске, Киеве, Екатеринославе, Одессе, Ростове на Дону… Где ослабевала работа, проваливался комитет, арестовывался актив организации, — туда сейчас же направляли Дубровинского. В одном из писем Н. К. Крупской, являвшейся секретарём заграничного отдела ЦК, есть строки: «Леонид хорошо бы сделал, если бы поехал в Екатеринослав к Кате, где полный провал и надо налаживать работу».

Канун первой русской революции застаёт Дубровинского в Петербурге. Он член русской части ЦК. В небольшой конспиративной квартире, с окнами, плотно завешенными одеялами, по ночам лихорадочно работает товарищ Иннокентий. Работает без отдыха, часто совсем без сна, печатая листовки.

А утром он снова среди рабочих. Иннокентий выступает против провокаторских замыслов Гапона, убеждает рабочих, что свобода завоёвывается не петициями, а оружием. С рабочими был Дубровинский и 9 января, и здесь, под выстрелами, звал к оружию, на баррикады, под знамя революционной социал-демократии.

Месяц спустя Иннокентий был арестован на совещании членов ЦК, происходившем в Москве, в квартире известного литератора Леонида Андреева. Дубровинский просидел в Таганской тюрьме до октябрьской всеобщей забастовки 1905 года. В это время он исправил свою примиренческую ошибку, имевшую место в период борьбы с меньшевиками в 1904 году, и подписал декларацию группы членов ЦК о полной поддержке позиции В. И. Ленина. В октябрьские дни 1905 года его вводят в состав Московского Комитета партии, и он страстно отдаётся работе.

Это была поистине подвижническая работа. Иннокентий в то время уже был тяжело болен туберкулёзом лёгких. Но неукротимый революционный дух и воля к борьбе порождают у него удивительную жизненную энергию. В те дни трудно было найти лучшего докладчика для широких открытых митингов 1905 года. Рабочие любили слушать Иннокентия. Его слово было метким и неотразимым. «Ничего с эсерами не поделаешь, — говорил Иннокентий после одного диспута. — Я им предлагаю всю свободу и отрезки земли, а они хотят всю землю и отрезки свободы».

В разгар революционных событий Центральный Комитет большевиков отозвал Иннокентия в Питер и отправил руководить начавшимся восстанием матросов в Кронштадте. Здесь Иннокентий сразу направился к массам и выступил на митинге. Тысячи людей стояли неподвижно, слушая оратора. Едва он кончил, как тысячеголосое «ура» загремело над площадью. Иннокентия подхватили на руки и так понесли в революционный штаб.

После поражения кронштадтского восстания Иннокентий снова едет в Москву. Он выдвигает идею создания большевистской массовой газеты. Редактором этой газеты МК назначает Дубровинского. Первый номер газеты «Вперёд» вышел 2 декабря 1905 года.

В газете ярко отразились дни самой напряжённой революционной борьбы, перешедшей во всеобщее вооружённое восстание московского пролетариата. Редакция «Вперёд» помещалась на Большой Никитской улице, в доме № 22, и являлась одним из штабов московской большевистской организации. Здесь происходили встречи, совещания. В дни восстания в помещение редакции приносили оружие и отсюда раздавали его по районам.

В 1906 — 1907 годах Дубровинский ведёт большую работу в массах, готовя их к новому революционному наступлению. Иннокентий — секретарь Московского Комитета партии. Он организует и проводит в 1907 году Московскую партийную конференцию, которая избирает его делегатом на V (Лондонский) съезд партии.

В 1908 году В. И. Ленин организует в Женеве издание большевистского партийного органа «Пролетарий». И. Ф. Дубровинский делегируется туда членом редакции. В этот период он был особенно близок к Владимиру Ильичу. Когда Ленину потребовалось выехать в Лондон для сбора материалов к своей книге «Материализм и эмпириокритицизм», он поручил Иннокентию выступить на реферате А. Богданова с критикой его философской теории. В качестве материала к выступлению Дубровинского Владимир Ильич написал свои знаменитые «10 вопросов референту».

В Швейцарии Иннокентий оставался недолго. Партия посылает его в Россию одним из организаторов подготовки общерусской партийной конференции. За три месяца работы в Петербурге Иннокентий выполнил партийное поручение и собрался выехать заграницу, но был арестован 29 ноября 1908 года на вокзале. Царская полиция на этот раз не тратила много времени на допросы «закоренелого преступника», а сразу отправила Дубровинского по этапу в ссылку. Вологодскому губернатору предлагалось водворить Дубровинского в самый отдалённый северный уезд, откуда он не мог бы бежать. Губернатора предупредили, что «Петербургская организация партии озабочена устройством побега Дубровинского из места ссылки». Но и на этот раз, больной, с глубокими открытыми язвами от кандалов на ногах, Иннокентий уже через несколько дней бежит из ссылки.

Он приехал в Париж тяжело больным. Владимир Ильич тут же повёз его к врачу и устроил в санаторий. Требовалось длительное лечение, но Иннокентий не соглашался. Он не хотел допустить, чтобы партийные деньги тратились на его лечение. Друзьям, чтобы заставить Дубровинского лечиться, приходилось мотивировать это интересами партийной работы.

«Вам необходимо привести себя в работоспособное состояние, — писала Дубровинскому Н. К. Крупская, — и теперь как раз самое подходящее время… Даю слово, если будет действительная надобность в вашем присутствии, напишу вам немедля».

И всё же через месяц Иннокентий покидает санаторий, чтобы снова приняться за партийную работу. Он приезжает в Россию. В Москве, в меблированных комнатах на Рождественском бульваре, поселяется дворянин Познанский — подпольщик Иннокентий.

Выдал его провокатор Малиновский. Это случилось летом 1910 года. Дубровинский снова оказался в тюрьме. Начальник московской охранки пишет в Петербург, что Дубровинского следует отправить «в отдалённейшее место Сибири, как весьма опасного и вредного фанатика-революционера; пребывание его в рядах представителей революционных организаций Европейской России и заграницей недопустимо».

Зимой больного Иннокентия гонят тысячи вёрст по этапу в Туруханский край. Ему назначают для поселения село Забабурино, в верховьях Енисея. Здесь в мае 1913 года трагически оборвалась замечательная жизнь товарища Иннокентия: он утонул в Енисее.

Уже после Великой Октябрьской социалистической революции, когда особенно нужны были люди для огромной организаторской работы, В. И. Ленин не раз вспоминал об этом замечательном большевике, не раз с сожалением говорил:

— Эх, Иннокентия нет!

М. Карчевская

_______________

1 Товарищ Иннокентий — подпольная кличка И. Ф. Дубровинского.

2 Это была первая партийная кличка И. Ф. Дубровинского.

3 Этот и последующие документы об И. Ф. Дубровинском публикуются впервые.


 

2. Чистая жизнь

 

О жизни Иосифа Фёдоровича Дубровинского не сохранилось его личных воспоминаний. Он не любил говорить о себе, считая, что это интересно только немногим, самым близким. Да у него и времени не было предаваться воспоминаниям. Важные партийные поручения и связанные с ними разъезды, аресты и ссылки, побеги и вновь кипучая работа — так слагалась жизнь.

Мы, родные, видели его урывками. У старшей дочери сохранилась в памяти такая картина: она, трёхлетний ребёнок, сидит на руках отца, он показывает ей детскую книжку. Вдруг в комнату входят жандармы… В действительности дело происходило несколько иначе, но так преломился в детском восприятии образ отца. Его появления были краткими, ему постоянно грозила опасность.

Иосиф Фёдорович безотлучно находился с семьёй только первые полтора года — в яранской ссылке и потом в Самаре. В дальнейшем ему редко приходилось жить дома. Расставаясь, мы никогда не знали, когда и где удастся свидеться вновь, да и удастся ли.

Фотографироваться Дубровинский не любил: к чему было давать лишний материал охранке? Поэтому у меня сохранились только две его фотокарточки. На одной из них он совсем еще юноша, реалист. Глядя на это не по годам мужественное лицо, понимаешь, как рано и твёрдо определилось его призвание. Вполне сознательно вступил он на путь профессионала-подпольщика, чья жизнь подчинена великому делу.

Эта трудная профессия требовала постоянных самоограничений. И не признающий компромиссов Иосиф Дубровинский вскоре принёс первую серьёзную жертву: отказался от поступления в университет. Правда, при этом он дал слово матери неустанно заниматься самообразованием.

Своё слово он сдержал. Едва выпадало свободное время — в ссылке ли, в тюремной камере, — он погружался в книги. Владимир Ильич Ленин высоко оценивал марксистские познания Дубровинского.

В то жестокое время подполья многие считали, что у революционера не должно быть семьи, детей. Когда в ссылке родилась наша старшая дочь, один из товарищей прислал нам прямо-таки соболезнующее письмо. Оно до глубины души оскорбило и меня, и Иосифа Фёдоровича. Никогда не считал он, что семья может оторвать его от служения резолюции. Конечно, нелегко было в тогдашних условиях сочетать воспитание детей с партийной работой. И мы — мы оба были тогда очень молоды — заключили между собой договор: «Кто из нас будет иметь меньше значения для революции, тот возьмёт на себя основную заботу о детях».

Ближайшее будущее показало, каким незаурядным партийным работником стал Дубровинский — товарищ Иннокентий. По возможности семья старалась освободить его от материальных забот о детях. Но его постоянно мучила мысль о том, что он не может в должной мере помогать нам. «Когда, дружище, ты станешь более справедливой, менее доброй, более злой?» — спрашивает он меня в одном из писем.

Но не ему было учить других суровому, не знающему снисхождения отношению к себе. Он сам никогда не щадил себя, берясь за самые трудные, опасные поручения, постоянно оберегая от риска товарищей. «Это — очень рискованное дело. Я проведу его сам», — сколько раз случалось мне слышать от него эту фразу!

Помню случай в Самаре. Молодой товарищ, мало искушённый в конспирации, неосторожно завёз корзину с литературой в одну из лучших гостиниц города. Вынести её оттуда, не возбуждая подозрений, было чрезвычайно трудно: в таких гостиницах обычно почти все служащие работали в охранке. Дубровинский взял это дело на себя и блестяще провёл всю операцию, разыграв весёлую встречу двух друзей.

Да, он никогда не щадил себя. Ни в жаркие дни московского восстания, ни в Кронштадте, когда вдохновлял речами восставших моряков. В Кронштадте он едва избег виселицы: на пристани его задержал патруль и только с большим трудом ему удалось обмануть офицера и скрыться.

В дни реакции, после событий 1905 года, когда многие организации были разгромлены, Иннокентий действовал очень энергично. Больной, измученный туберкулёзом, переезжал он из города в город, ускользая из-под рук шпиков, громил ликвидаторов, поддерживал упавших духом.

Ульяновы, в особенности Владимир Ильич, пытались убедить Иннокентия подлечиться, отдохнуть. Но у Иосифа Фёдоровича не было для этого ни терпенья, ни средств. Иннокентий был всегда очень щепетилен в отношении денег. Приехав в Париж, он согласился обедать у Крупской лишь в том случае, если Надежда Константиновна будет брать с него плату. «Обедаю у Надежды Константиновны, — сообщал он в письме того времени. — дешево (15 франков) и хорошо. Подозреваю, что надувает. Да не поймаешь её — хитра».

Только после его побега из сольвычегодской ссылки, когда он приехал заграницу с глубокими ранами от кандалов, Ильич буквально заставил Иннокентия отправиться в санаторий. Но Дубровинскому не сидится там, и он уверяет в письме, что поправился и весьма значительно, хоть и вынужден признаться, что «зарубцевание не последовало». «Дорогие Таля и Вера! — пишет он дочерям. — Вот беда — никак не могу приехать к вам. Болен и надо лечиться… Дня через три вышлю вам книжки для чтения, постараюсь выбрать поинтереснее. Не знаю, жаль, в какие игры любите играть… Сам приеду ещё не скоро… Пройдёт зима, лето и ещё одна зима…»

В санатории Иннокентий пробыл всего месяц, но прошли «зима и лето», и ещё зима, и ещё лето, а по-настоящему повидаться с детьми ему так и не удалось. За несколько лет он видел дочерей только три раза: один раз из окна чужой квартиры, другой раз — спящими (ему удалось ночью забежать домой) и, наконец, в тюрьме, через решётку.

Сейчас, вспоминая прошлое, с особой отчетливостью видишь, как умел этот сильный человек сохранять мужество в самых трудных обстоятельствах. Помню, как, возвратясь с митинга, куда его вызвали, он узнал о смерти матери, как опустил голову и после долгого молчания сказал:

«Что ж?.. Надо жить!… Бороться!…»

Заботы о большой «семье» — «семьёй» по цензурным соображениям он называл в своих письмах партию — всегда были у него на первом месте, но в его сердце оставалось место и для личных привязанностей, и для любви к искусству, природе, а времени на это не хватало. Только самые близкие ему люди знали, как любил Иннокентий поэзию Пушкина, Гейне. «В минуты душевных тревог возьми себе в помощники Гейне», — советовал он мне.

Иннокентий страстно любил природу. Он мечтал о путешествиях, о красивых местах… «Потянуло на минуту застрять в пограничном местечке, расположенном под скалами», — признаётся он, рассказывая в одном из швейцарских писем о переезде через озеро. «… Может быть, буду даже на Юнгфрау. Один из приятелей подбивает на променад…» — шутливо хвастался он в другом письме. Но так и не выбрал он времени для этой, привлекавшей его туристской прогулки.

Какие тёплые, ласковые письма посылал он дочерям из Туруханского края: «Милый Верок! Мама пишет, что ты ох как выросла! О чём спрашивала, уже писал Тале. К тебе три просьбы: раз — чмок Тале, тете и Ане. Два — бегай больше, как лошадка. Три — ешь столько супа и мяса, сколько травки ест коровка…»!

Он постоянно шутит в своих письмах. Но даже сквозь эти шутливые строки было видно, в каких тяжёлых условиях приходилось ему жить. «… Читал я недавно, как заскучал принц-лисичка Острозубок, когда поместили его в зверинец… Вот бы пустить его в Туруханский край! Места у нас столько, сколько у вас в губерниях в 20-ти (1.700.000 квадратных вёрст — Талёк, понимаешь?), — а народу, остяков, тунгузов и русских вместе меньше, чем на Никитской улице (всего тысяч 12)… Сидим по домам, потому что дня почти не бывает и на улице пасмурно…»

Это зимой. А летом…

«… Летом здесь главная беда — комары… Из-за них нельзя ни гулять, ни работать… Читать летом уже не приходится. Это — не беда. Зима-то ведь длинная-предлинная…»

В эту «длинную-предлинную» зиму он занимался высшей математикой, читал, помогал товарищам. На побег не хватало уже физических сил…

Срок ссылки кончался в октябре 1913 года. Иосиф Фёдорович Дубровинский утонул в Енисее. Трудно было поверить, что это так неожиданно, трагически закончилась эта жизнь, полная борьбы. Один из товарищей Иннокентия писал тогда семье: «Наше поколение потеряло одного из лучших и безупречнейших своих представителей. Кто знал его, тот не забудет его и не перестанет проклинать палачей, сгубивших его чистую жизнь».

Иннокентий не оставил литературного наследства. Речи его не стенографировались, статьи в «Пролетарии» шли без подписи. Память о нём — в сердцах друзей и в деле, которому он отдал жизнь. Великое дело Ленина и Сталина победило. В этом посмертная награда Иннокентия.

А. Дубровинская

«Смена» № 21- 22, Ноябрь 1946 г.

Author: Администратор

Добавить комментарий